Александр Ярославцев 
Обманутый и оскорбленный

текст предоставлен правообладателем http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=66669674
«Обманутый и оскорбленный»: АСТ; Москва; 2021
ISBN 978-5-17-145605-4
Аннотация

Вступив в войну с турками, император Николай Павлович был подло обманут и предан своими соратниками по Священному союзу. Под их давлением он отказался от похода на Константинополь, обесценив славную победу русского флота под Синопом. Россия очутилась на пороге войны с объединенной Европой, и в рядах защитников родины оказался граф Ардатов, личный посланник государя императора, наделенный особыми полномочиями.

Александр Ярославцев
Обманутый и оскорбленный

© А. Ярославцев, 2021
© ООО «Издательство АСТ», 2021

* * *

Русско-турецкая война 1853–1856 годов, известная в мировой истории как Восточная или Крымская, должна была быть победным завершением тридцатилетнего правления императора Николая I. Долгие годы своей жизни, не жалея сил и средств, он кропотливо трудился во благо России и своих подданных. Подавленный в зародыше мятеж декабристов предотвратил возможность возникновения страшной гражданской войны, а быстрый разгром восстания польской шляхты сохранил неизменность западных границ империи к великому огорчению «просвещенных» европейцев. Успешные войны с турками и персами переместили пределы империи к водам Дуная и присоединили к владениям русской державы каспийское Закавказье.
Искренно веря, что союзники по Священному союзу будут помнить добром оказанную им в трудный час помощь, Николай принял активное участие в подавлении венгерского мятежа в землях Австрийской империи и не допустил падение прусского престола в лихие времена революционных событий в немецком королевстве.
Взяв на себя покровительство над христианскими народами, находящимися под властью турецкого султана, Николай послал к берегам Пелопоннеса русский флот на помощь восставшим против гнета османов грекам. Здесь, в знаменитом Наваринском бою, русские моряки совместно с моряками из Англии и Франции уничтожили превосходивший их по численности флот султана.
Главный герой сражения, открывшего Греции дорогу к независимости, капитан линейного корабля «Азов» Михаил Лазарев был удостоен высоких орденов трех стран и звания контр-адмирала. В отличие от него, командир британского флота адмирал Кордингтон получил от своего монарха командорский крест Бани, вместе с пожеланием повеситься на орденской ленте. Подобные оценки данного события появились из-за того, что Британия не желала сильного ослабления военного потенциала Турции и усиления России на Балканах.
Уничтожение османского флота при Наварине, впрочем, нисколько не помешало владыке Стамбула через несколько лет обратиться к русскому императору за военной помощью. Тогда к берегам Босфора стремительно приближались войска мятежного Мухаммеда Али, паши Египта, решившего отобрать у повелителя правоверных его азиатские владения. Положение было критическим. Войск для защиты столицы у султана не было, и положение спас Черноморский флот под командованием вице-адмирала Лазарева. Могучие орудия его кораблей и штыки русского десанта генерала Муравьева, высаженного под древними стенами Царьграда, быстро охладили пыл мятежников и заставили их просить мира у султана.
За свое спасение Махмуд II был вынужден подписать конвенцию, позволяющую России контролировать черноморские проливы совместно с Турцией. Отныне ни один корабль третьих стран не мог войти в воды Черного моря без согласия Петербурга. Одновременно с этим дунайским княжествам Валахии и Молдавии была дарована полная автономия. С их земель полностью удалялись турецкая армия и администрация. По мнению императора, это был лучший вариант разрешения «восточного вопроса», с полным соблюдением целостности границ. Однако с этим была категорически не согласна Британия. Знаменитый русофоб лорд Пальмерстон произнес злобную речь в парламенте, поздравив просвещенную Англию с переименованием Черного моря в Русское. Лондон кипел злобой, подобно вулкану Везувию, но ничего сделать не мог. Пока.
Как только на турецкий престол вступил сын умершего султана Махмуда Абдул-Меджид, ничем не обязанный Николаю, англичане развили бурную деятельность и добились успехов. С помощью взяток, лести и лжи о европеизации Турции английский посол стал главным советчиком правителя Стамбула. И закономерным результатом этого стал отзыв Турцией своей подписи в конвенции по проливам.
Николай стойко перенес действия англичан, поскольку с подобным «британским хамством» сталкивался не впервые. Россия не стала угрожать вторжением на Босфор, хотя Черноморский флот был готов произвести десантирование. Петербург оставил за собой право ответного хода, но не торопился им воспользоваться.
Только обострение в религиозном споре о «святых местах» и отказ турок признавать за Николаем право покровителя всех турецких христиан заставили императора прибегнуть к силе оружия.
Вводя свою армию на территорию дунайских княжеств и угрожая вторжением в Болгарию, Россия намеревалась принудить Стамбул возродить двухсторонний контроль над проливами. В случае если Турция ответила бы отказом, то тогда Петербург объявил бы войну. Она должна была бы принести не только русский контроль над проливами, но и свободу народам Болгарии и Сербии, Греции и Армении, веками томящимся под османским игом.
Захват Стамбула и обретение контроля над проливами Босфор и Дарданеллы открыли бы русскому флоту свободный выход в Средиземное море, с главной базой на острове Корфу. Случись все это так, как задумывал Николай Павлович, то вслед за своим пращуром Петром и бабкой Екатериной нынешний император еще при жизни удостоился бы звания «Великий». Тогда поэты и писатели сладкоголосыми птицами Сирин восхваляли бы величие деяний императора, и российская интеллигенция назвала бы его правление эталоном всех времен и народов. А миллионы благодарных христиан славили бы явление своего великого освободителя, спасшего христианские народы от басурманской неволи и сохранившего жизнь их потомков.
Что и говорить, замыслы и намерения царя были прекрасными, но, к огромному разочарованию русского общества, ничего этого реализовать не удалось. Находясь в шаге от реализации своих сокровенных планов, русский император был коварно предан монархами Австрии и Пруссии, чьи престолы удержались благодаря русскому штыку.
Вместо ожидаемой дипломатической поддержки своих действий на Балканах Николай I получил подлый удар в спину в виде угрозы незамедлительного начала боевых действий в случае вторжения русских войск на земли Османской империи.
Одновременно с этим против России выступила европейская военная коалиция в лице Англии и Франции, главных вершителей мировой политики того времени. По своей сути это был мощный антирусский союз Европы, своеобразный исторический предшественник Антанты, к которому присоединились Турция и Сардинское королевство.
У военного союза были свои серьезные и далеко идущие планы в отношении России. Провозглашая на словах защиту интересов Турции от происков русского монарха, на деле англичане и французы собирались провести ревизию итогов Отечественной войны 1812 года. Нанеся военное поражение Николаю, они намеревались оторвать от страны огромные земли на западе, востоке, юге и севере. Англичане и французы хотели раз и навсегда заколотить прорубленные Петром и Екатериной окна в Европу, попутно уничтожив русские флоты на Балтике и Черном море.
Имея временное преимущество в паровом флоте и стрелковом вооружении, они стремились как можно быстрее нанести поражение России, пока она не успела ликвидировать свое техническое отставание от Европы в военном деле. Разбогатев от беспощадной эксплуатации своих колоний, британский лев и французский тигр намеривались самостоятельно разделить наследство «смертельно больной империи», как называли европейские дипломаты Турцию.
Древние мудрецы справедливо говорили, что у победы бывает множество родителей, и только поражение является горьким сиротой. Крымская война в точности подтвердила это неписаное правило. Главным виновником военных неудач был объявлен император Николай, хотя по сути дела он сам оказался жертвой коварного заговора просвещенной Европы.
Делая ставку на благородство спасенных соседей, император произвел неверный политический вывод, разрушивший все его планы. Но если в той ошибке отчасти можно винить дипломатов во главе с австрофилом Нессельроде, то фатальную точку в этом деле поставили военные разведчики.
К огромному сожалению, когда царь принял решение о начале войны, уже не было в живых недремлющего «ока государева», графа Бенкендорфа. Будучи шефом жандармского корпуса и начальником III отделения канцелярии, он не только следил за внутренним положением страны, но и вел активную разведывательную деятельность в столицах возможных противников России.
Пока Александр Христофорович держал руку на пульсе разведки, из-за кордона государю поступала вполне достоверная информация, но после смерти Бенкендорфа положение изменилось. Сменивший его Орлов не столь ревностно болел за порученное ему дело, что неизменно сказывалось на качестве работы зарубежной резидентуры. Так, в момент принятия окончательного решения о начале войны против Турции, Николай получал от военного атташе во Франции откровенную дезинформацию. Парижский резидент регулярно докладывал государю о неготовности французской армии и флота к вооруженному конфликту с Россией, а также об отсутствии предпосылок военного союза Парижа и Лондона.
Согласно этим донесениям, Петербург мог спокойно воевать против Турции, не опасаясь контрдействий со стороны Парижа и Лондона минимум полгода. Столько времени, согласно заверениям парижского резидента, было необходимо французскому императору для мобилизации своих войск и отправки их морем на Балканы. А без сильного континентального союзника Англия никогда бы не решилась воевать с Россией в оди ночку.
Убаюканный этой ложью Николай уверенно планировал высадить десант под Стамбулом и блокировать черноморские проливы до появления на Босфоре эскадры противника. А в это время по тайному приказу императора Наполеона III отборные дивизии французской армии уже выдвигались к Марселю, где их ждал готовый к выходу в море флот.
Увы, таковы были жестокие реалии того предвоенного времени, которые по своей совокупности и увенчали императорское чело вместо ожидаемого лаврового венка победителя терновым венцом страдальца. Впереди его ждали презрение и несправедливый суд российского общества, которое отшатнулось от своего императора, едва настали трудные времена испытаний. Мгновенно позабыв все прежние благие дела и свершения императора, оно с воодушевлением принялось обливать его всевозможной грязью. Каких только низких эпитетов и скверных пороков не получил Николай Павлович от своих неблагодарных подданных! Еще вчера всеми любимый и почитаемый, сегодня он стал кровавым жандармом, душителем свободы, тупым солдафоном, бездарным правителем, приведшим страну к полному краху. Государь мужественно испил эту чашу позора, который и ускорил его уход из жизни.
Сменивший на престоле отца Александр поспешил завершить непопулярную в верхах войну, хотя положение противника в Крыму было далеко не блестящим. Весь план войны коалиции был сорван мужеством и храбростью защитников Севастополя. В руках неприятеля была только южная часть крепости, и для расширения успеха нужно было штурмовать северную половину Севастополя. Этого французский император делать не собирался, ввиду больших потерь своего войска. Назревал кризис и развал коалиции, от которого ее спасли мирные переговоры.
Все это будет в самом скором времени, а пока светские либералы и записные вольнодумцы, затаив дыхание, трепетно ждут скорейшего разрешения «восточного вопроса». Пишут патриотические стихи и воззвания, ждут скорого освобождения братьев-славян из турецкой неволи и возвращения православного креста на купол Святой Софии.
Итак, февраль 1853 года.

Часть первая

Глава I
Как все начиналось
Тайные планы

Февраль шестнадцатого года правления на английском престоле королевы Виктории Ганноверской преподнес жителям Лондона губительный подарок от госпожи Зимы. Могучие северные ветра на долгое время принесли в столицу Британской империи холодное дыхание далекой Гренландии, ставшее фатальным для многих горожан. Тонкие ледяные пальцы невидимой снежной королевы неудержимо проникали в дома лондонцев, принося вместе с собой промозглый холод и обжигающую стужу.
Единственным оружием, с помощью которого можно было успешно противостоять действию ужасного врага, были дрова и уголь. Порожденный ими огонь надежно охранял людей от смертельных чар незваной гостьи, но не все обитатели метрополии обладали этим чудесным средством в нужной мере. У большинства лондонцев запасы топлива были уже на исходе, и они безмерно страдали от холодных оков, наложенных на британскую столицу жестокой матушкой-природой.
Изо всех сил они боролись с постоянным чувством холода, пытаясь всевозможными способами сохранить остатки жизненного тепла в своих вечно коченеющих телах, в несгибающихся пальцах рук и тяжелых неповоротливых стопах. Многим из горожан удалось выжить. Но было много и тех, кто проиграл схватку с ужасным монстром. Они тихо засыпали, скованные ледяным сном, или умирали от воспаления легких, сгорая во всепожирающем пламени лихорадки.
Весь Лондон изнывал от вторжения смертельного холода, но в покоях лорда Сноу топили лучше, чем во дворце самой английской королевы. Да и как можно было плохо топить в доме человека, гостями которого были богатеи лондонского Сити, что прочно держал в своих руках все финансовые нити британской империи! Эти важные люди очень часто посещали дворец снежного лорда, дабы встретиться в его стенах с тем или иным государственным деятелем и, сидя перед жарким камином, в беседе с глазу на глаз обсудить тот или иной волновавший их вопрос.
Конечно, верховная власть в Британии находилась в руках высокородных лордов и королевы, за здравие которых простые англичане ежедневно возносили утренние молитвы. Но в не меньшей степени ею владел и тот круг людей, чьи сокровенные мешки и сундуки были наполнены золотом и серебром, накопленными в результате торговой и банковской деятельности. Ведь недаром самая главная карта в колоде – король – неизменно бьется тузом, который, как говорят, в переводе с одного из языков означает «денежный мешок».
Именно с финансовыми тузами Британской империи в столь трескучие, ледяные морозы февраля и был вынужден встречаться министр внутренних дел лорд Пальмерстон в доме лорда Сноу. Сам сэр Генри весьма недолюбливал хозяина дворца. Королевский министр за глаза называл лорда выскочкой, поскольку тот приобрел высокий титул при помощи денег и протекции. Никогда скверно говорящий по-английски немецкий барон из захудалого княжества Брауншвейг не смог бы стать высоким лордом, не обладай он крепкими связями во дворце и деньгами, полученными за посредничество от торговцев и банкиров.
Так рассуждал государственный деятель, много лет верой и правдой служивший интересам своей страны, однако если нужные ему люди пожелали назначить встречу в доме лорда Сноу, он не мог противоречить их желанию. Ибо для реализации высоких замыслов Пальмерстона нужны были деньги, деньги и еще раз деньги. Таковы были жестокие реалии жизни, о которые разбился не один корабль планов и надежд.
То, что четверо господ, восседающих в высоких креслах перед жарким камином, обладают звонкой монетой, было видно с первого мгновения, едва сэр Генри переступил порог обеденной залы в сопровождении лорда Сноу. Это было ясно не потому хозяйственному жесту, коим один из гостей выпроводил из залы хозяина дома, к тайной радости Пальмерстона. И не по дорогому платью, золотым часовым цепочкам или перстням с драгоценными камнями, наличие которых господин министр успел отметить краем глаза у сидевших перед камином людей.
О высоком достатке неизвестных говорили их осанка, голоса и глаза. Ибо осанка их была властной, голоса были голосами людей привыкших отдавать приказы другим, а взгляды их были взглядами равных сэру Генри людей, если не по происхождению, то уж точно по положению.
Именно осанка и голос позволили министру выделить главного среди сидевших у огня людей. Им оказался невысокий коренастый человек совсем неблагородной наружности, с блеклыми серыми волосами. Трое других гостей, сидевшие в высоких дубовых креслах, произвели на Пальмерстона более благоприятное впечатление. Однако уверенность, с которой первый человек шагнул навстречу лорду и его голос со звоном стального клинка, прикрытого бархатными ножнами, моментально развеяли заблуждения сэра Генри на тему, кто есть кто.
– Мы весьма рады, что господин министр нашел время для встречи со скромными подданными английской королевы по их просьбе, – любезно молвил коренастый, и сидевшие в креслах незнакомцы почтительно засвидетельствовали лорду Пальмерстону свое почтение.
– Может быть, после холода улицы милорд желает выпить грога или глинтвейна? Любезный хозяин снабдил нас этим добром с избытком, – учтиво молвил курчавый крепыш с золотой серьгой в ухе, указав на ломберный столик, уставленный бокалами и ведерками для напитков.
– Вы очень любезны, мистер…
Высокий лорд сделал выразительную паузу, и крепыш моментально поспешил ему на помощь:
– Мистер Хикс, меня зовут Абрахам Хикс, милорд.
– Благодарю вас, мистер Хикс, но я хотел бы с вашего позволения выпить глоток грога чуть позже, – произнес сэр Генри.
– Как вам будет угодно, милорд, – молвил Хикс, обменявшись быстрым взглядом с коренастым гостем, сидевшим по правую руку от него. – Тогда, может быть, сразу перейдем к делу?
– Именно это я и хотел бы вам предложить, джентльмены, – многозначительно сказал Пальмерстон, и все направились к огромному обеденному столу, за которым могло уместиться еще несколько подобных компаний.
– Позвольте представиться, милорд. Меня зовут Самюэль Барклай, это мистер Питер Фарроу, это мистер Джойс Хендерсон, – представлял коренастый купец своих товарищей, степенно склонявших свои головы перед лордом.
Сэр Генри также отвечал им сдержанным кивком. Все было чинно и благородно, без лишней суеты, которую, как известно, большие деньги весьма и весьма не любят.
– Все здесь присутствующие являются представителями торговых кругов и банковских сфер, чья деятельность в той или иной мере связана с торговлей со странами Востока. В частности, в наших руках находится большая часть британской торговли с Турцией, Персией, Хивой, Бухарой и Кокандом. И мы очень насторожены последними действиями русского императора по отношению к Османской империи. Ни для кого не секрет, что эта держава серьезно больна множеством внутренних недугов, не позволяющих турецкому султану эффективно управлять своими обширными землями. Рано или поздно наступит момент, когда «больному человеку Востока» волей или неволей придется отказаться от своих владений, как в Европе, так и в Азии. И первым, кто хочет завладеть османским наследством, является русский царь, что только спит и видит, как захватить Константинополь и проливы, – произнес Барклай, демонстрируя господину министру свою высокую осведомленность в дипломатических делах Европы. – Мы мирные люди и хотим только одного – права на свободную торговлю по всему миру. И больше ничего! Но желание русского царя присоединить к России черноморские проливы наносит смертельный удар по нашей персидской торговле. Сейчас основной поток английских товаров идет в Персию через турецкий Трапезунд. Это самый безопасный и короткий путь в земли великого шаха, на котором у нас все отлажено до мелочей. Ни один турецкий и персидский чиновник, ни один солдат не смеют косо посмотреть на нашего представителя.
От последних слов голос купца наполнился гордостью, в которой зазвенели стальные нотки.
– Однако если русские приберут проливы к рукам, это будет означать конец всей нашей черноморской торговле. Случись подобное несчастье, и нам придется направлять наши караваны через Сирию и Ливан и далее через земли месопотамских курдов. А это крайне разорительно для мирных купцов, ведь в этих районах власть османов всегда была скорее номинальной, чем действительной, – с горечью молвил Барклай, и его лицо наполнилось вселенской скорбью от одного только упоминания о возможных убытках. – Мы попросили вас о встрече, так как хорошо знаем вашу значимую роль в нынешнем правительстве, а также вашу твердую позицию в отношении этих северных варваров. Скажите, милорд, королева сможет защитить интересы ее верных подданных или нет? – спросил высокий гость, и четыре пары глаз тревожно уставились на Пальмерстона в ожидании ответа.
Хорошо, когда люди остро нуждаются в тебе, а когда ты выступаешь в роли их спасителя, это приятней во сто крат. Именно таким спасителем и ощущал себя в этот момент сэр Генри.
– Могу со всей ответственностью сказать вам, джентльмены, что у английской королевы и нашего правительства нет более важной задачи, чем защита интересов Британии и ее подданных, – величественно молвил министр, и напряженные взоры его собеседников сразу смягчились. – Что касается намерений русского царя, то они нам давно известны, благодаря отличной работе наших дипломатов. Николай действительно собирается в этом году захватить Стамбул и проливы, но смею заверить вас своей честью, что из этой затеи у него ничего не получится. Мы готовимся нанести ему упреждающий удар такой силы, которая уничтожит все его царство.
– Даже так?! – восхищенно воскликнул мистер Фарроу, не веря своим ушам.
– Да, господа, именно так и никак иначе. Вместо легкой прогулки за турецким наследством русского царя ждет жестокий разгром, позорная капитуляция и заключение мира на наших условиях, – торжественно изрек сэр Генри, изо всех сил стараясь придать своему лицу невозмутимость римского претора, вещающего диким варварам волю великого Цезаря.
Однако это у него не совсем удачно получалось. Высокий пафос отчетливо присутствовал в голосе лорда, но заинтригованные его словами слушатели не обратили на это особого внимания. Услышав часть важной тайны, они очень хотели услышать ее продолжение, однако правила этикета встречи не позволяли им озвучить свое желание, дабы не уронить свой статус в глазах гостя. Сам сэр Генри также не торопился раскрыть своего рта. Ведь он был королевским министром, а не какой-то там базарной кумушкой, торопливо спешащей пересказать своей знакомой все узнанные ею последние новости.
В комнате воцарилась напряженная тишина. Все с нетерпением поглядывали друг на друга в ожидании, кто первым прервет затянувшуюся паузу. Им оказался господин королевский министр. По большому счету, он мог не продолжать начатого разговора, ибо уже дал исчерпывающий ответ на заданный ему банкирами вопрос. Однако сэр Генри был весьма заинтересован в деньгах людей, сидящих перед ним. Ведь именно деньги заставили высокого лорда покинуть свой дом в эту зимнюю стужу.
– Если джентльмены хотят, то для вашего полного спокойствия и спокойствия ваших компаньонов я могу более подробно ввести вас в курс планов предстоящей войны, – доверительным тоном произнес лорд, и, к его тайной радости, каждый из собеседников торопливо кивнул головой. Господа банкиры надежно проглотили аппетитную наживку под названием «большая тайна», и Пальмерстон приступил к действиям.
– Обычно от людей, посвященных в столь важную государственную тайну, требуют клятв молчания, однако я не буду делать этого. И не потому, что не верю вашему слову, господа. Совсем наоборот. Просто с этого момента ваше молчание будет равноценно золоту самой высокой пробы. Отныне любое слово, вольно или невольно сказанное вами постороннему человеку, обернется разорительным убытком вашим компаниям и интересам.
Говоря так, сэр Генри умело закручивал пружину интриги, словно завзятый ярмарочный факир, выступавший перед почтеннейшей публикой, пришедшей в его балаган, чтобы увидеть настоящее чудо. Пальмерстон требовательным оком посмотрел на господ финансистов, как бы предоставляя им последний шанс хорошенько подумать, прежде чем перейти Рубикон познания большой государственной тайны, но это оказалось излишним.
– Значит, в скором времени будет большая война с русскими, сэр? – спросил Барклай, уверенно сжигая за всей своей компанией мосты к отступлению.
– Да, именно большая война, мистер Барклай. Война, которая по своей силе и масштабности превзойдет знаменитый поход императора Наполеона 1812 года, – начал уверенно вещать перед зрителями господин министр.
– Однако, как показал опыт этого похода, с русскими нужно быть чертовски осторожным. Начиная войну с ними, император Наполеон имел под своим началом свыше полумиллиона солдат, а к ее концу командовал лишь десятью тысячами, большую часть которых составляла не участвовавшая в боях императорская гвардия, – настороженно молвил Хендерсон.
Но у сэра Генри уже был готовый ответ.
– Пусть вас не волнует судьба армии покойного властелина французов. Сегодня во главе похода на Россию стоит королева Виктория, коей благоволит Божественное провидение. И не надо скептически улыбаться, мистер Фарроу. Я сказал о Провидении, и это не просто так оброненные всуе слова! Сегодня самый благоприятный момент для нападения на Россию, поскольку ее армия и флот по своей силе значительно уступают армии и флоту ее величества! – властно промолвил господин министр, бросив холодный взгляд в сторону банкира. – Благодаря Божьим помыслам и гению английской мысли наша страна на сегодняшний день по любому виду промышленности и в первую очередь по вооружению далеко опережает любую страну Европы, а тем более Россию. На данный момент почти все корабли флота ее величества – это либо пароходы, либо паровые корветы, тогда как русский флот – сплошные парусники, а число их пароходов можно пересчитать по пальцам одной руки!
Для убедительности высокий лорд даже потряс перед собеседниками растопыренными пальцами руки.
– Вы скажете, что русские никогда не были сильны на море, и будете правы, но и на сухопутном фронте мы далеко обошли их. Сегодня большинство английских солдат вооружены нарезными штуцерами, тогда как русские пехотинцы имеют исключительно гладкоствольные ружья. Благодаря этому факту наши солдаты могут свободно поражать не только ряды вражеской пехоты, но даже его орудийную прислугу, находясь вне зоны ответного огня, – говорил Пальмерстон, пытаясь потрясти воображение своих слушателей.
Однако это оказалось трудной задачей.
– Приятно слышать, господин министр, что армия ее величества превосходит своего главного врага вооружением. Однако не стоит забывать, что император Николай имеет в своем распоряжении самое большое войско в Европе, способное своей численностью просто растоптать все британские полки, – внес в беседу свою лепту сомнения Хикс, но он не застал Пальмерстона врасплох.
– Как человек, не понаслышке знающий положение дел в нашей армии, я совершенно не согласен с прозвучавшим здесь сомнением. Пусть наши регулярные силы не столь многочисленны, как дикие орды русского царя, однако война с Наполеоном наглядно доказала всему миру, что именно наши солдаты являются лучшими. Именно они, под командованием славного британского народа герцога Веллингтона, наголову разбили под Ватерлоо армию Наполеона, тогда как князь Кутузов лишь заставил его отступить из России. Перед британским фельдмаршалом разбитый монарх сложил свой скипетр, тогда как русским достался только его походный сервиз, – сказал сэр Генри тоном старого школьного учителя, просвещающего молодую поросль. – Впрочем, мне вполне понятны ваши опасения относительно численности русских армий, но спешу сообщить вам, что наши солдаты не будут одиноки в этой войне. Главная тяжесть в предстоящей войне ляжет не на их плечи.
– И кто же будет тогда главной ударной силой? Австрийцы? Пруссаки? Сардинцы? А может, как при короле Георге, будем покупать ганноверцев для подавления американского бунта? Или, может быть, турки? Но учтите, господин министр, русские очень хорошо наловчились их бить! – раздались со всех сторон колкие реплики.
Слышать их для Пальмерстона было унизительно, но он любезно предоставил денежным мешкам возможность поупражняться в остроумии, а затем изрек:
– Нет, господа, вы, как всегда, не угадали. Главной ударной силой этой войны будут французы, чей император спит и видит, как смыть позор, нанесенный русскими его дяде. Это у него идефикс.
– И как дорого обойдется королевской казне французское пушечное мясо? – быстро спросил Хендерсон, презрительно скривив рот. – Новый властитель Парижа наверняка попытается взвинтить цену на своих солдат, чье мастерство определенно уступает солдатам Бонапарта.
– Вы несправедливы к моему французскому другу, господа. У его солдат есть хороший боевой опыт войны в Алжире, который, вопреки мнению многих скептиков, все же стал французской колонией. Сегодня стяг императора Франции развевается рядом с нашим стягом, но если бы вы знали, каких трудов стоило мне уговорить Наполеона забыть старые обиды и принять нашу сторону против русского царя!
– Я слышал, что во многом этому помог сам Николай, когда отказался признавать во французском императоре своего венценосного брата, – подпустил шпильку Барклай, но лорд ничуть не смутился.
– Да, это правда. Но именно благодаря моим усилиям этот камешек раздора породил то, чего в истории Европы никогда не было! Военный союз двух самых сильных держав в мире. Отныне нет в мире такого государства, которое смогло бы устоять против мощи нашей Антанты! – торжествующе произнес Пальмерстон и слегка зарделся от гордости за творение своих рук.
Ранее подобного союза в Европе действительно никогда не было, ибо Англия и Франция всегда находились по разную сторону баррикад. Это известие потрясло господ финансистов до глубины души, однако высокий лорд продолжил раскрывать государственные секреты, ибо главная задача еще не была решена.
– Как вы понимаете, господа, главным оружием нашего союза является флот. Именно с его помощью мы нанесем свои разящие удары, и первой, кто испытает на себе их силу, будет русская Балтика. Сначала наши моряки изгонят русские гарнизоны с Аландских островов, которые тут же будут возвращены шведам. Этот хитрый ход по двигнет короля Оскара присоединиться к нашему союзу в надежде вернуть себе Финляндию. Будет очень хорошо, если шведы начнут войну за страну озер, но даже если они лишь стянут свои войска к границе, то это тоже неплохо. Так или иначе, но Николай будет вынужден направить часть своих сил для охраны своих северных рубежей.
Пальмерстон на секунду замолчал, давая слушателям проследовать за ходом своей мысли, а затем продолжил:
– Пока русский царь будет занят противостоянием королю шведов, наш флот нанесет свой главный удар по Кронштадту. За один день могучие орудия наших кораблей разнесут бастионы этой крепости по кирпичику. Находящийся в нем русский флот будет уничтожен, подобно тому, как герцог Веллингтон уничтожил датский флот, а Петербург разделит печальную участь Копенгагена. Руины русской столицы мы также отдадим шведам, и прорубленное царем Петром окно в Европу будет навечно заколочено. Стоит ли говорить, что гибель главного флота страны и ее столицы вызовет волну недовольства в русском обществе и непременно породит заговоры против царя. Для русского дворянства это обычное дело, желающие поднять бунт среди них всегда найдутся.
– Однако русский царь опытный боец по части подавления бунтов, а на роль столицы он может выбрать Москву или Киев. Ведь эти города раньше уже были русскими столицами, – блеснул своими познаниями русской истории и географии Фарроу.
– Все верно, но свой главный удар мы нанесем по России со стороны Черного моря. С турецким султаном уже достигнуто секретное соглашение о пропуске наших паровых кораблей через проливы, с одновременной передачей под руку союзного командования турецкого флота. Хотя он и парусный, но в борьбе с севастопольским флотом России лишним не будет. Захотят ли русские адмиралы помериться силой с нашей великой армадой в открытом бою или укроются в своей крепости, это не так важно. Все русские корабли отправятся на дно, где им самое место! – воскликнул Пальмерстон и яростно ткнул пальцем в пол, явно подразумевая преисподнюю. – Как только русский флот будет уничтожен или блокирован в Севастополе, на берег будет высажен союзный десант, главным костяком которого будут французы и турки. Наши силы будут представлены двумя дивизиями и кавалерией. Одновременно с этим будет поднято восстание местных татар, которое дезорганизует общее положение на полуострове. Не пройдет и месяца, как весь Крым будет в наших руках. Севастополь будет захвачен нашей армией ударом с суши, флот адмирала Лазарева будет уничтожен, и окно в Европу, открытое Екатериной, также будет уничтожено.
– Браво, лорд Пальмерстон! Браво! От лица всех компаний я снимаю перед вами шляпу, но все же у нас остается маленькое сомнение. Неужели император Николай будет безропотно смотреть на все ваши действия и не попытается пресечь их? Вы меня простите, но он мало похож на мальчика для битья, – продолжал сомневаться Фарроу, но Барклай перебил его:
– Бросьте сомневаться, Питер! Разве вам не ясно, что у нашего дорогого лорда уже припасен очередной сюрприз для русских? Я не прав, сэр Генри?
– Полностью и бесповоротно правы, мистер Барклай. У русского царя большая армия, но ее силу можно уменьшить, разбив на несколько частей. И при этом не извлекая саблю из ножен, – важно произнес господин министр. – Эта важная задача будет возложена на плечи наших потенциальных союзников по Европе, венский и берлинский двор. Мы рассчитываем, что Австрия и Пруссия присоединятся к нашему союзу ради получения своего куска от русского пирога. Через наших дипломатов мы пообещали пруссакам Курляндию с Лифляндией, а австрийцам валашские княжества и устье Дуная.
Пока монархи центральных держав еще колеблются, но для начала им будет достаточно объявления своего несогласия с русской политикой на Балканах и сосредоточить на границах свои армии. Если к этому прибавить восстание поляков, которое они собираются поднять в Варшаве, то Николай вряд ли сможет направить против нашего десанта в Крыму большие силы.
– Но у русских еще есть армия, стоящая на Кавказе. По мнению уважаемых мною людей, это одна из лучших армий русского императора, – возразил Хендерсон, но его вопрос вызвал у лорда только снисходительную улыбку.
– Мы подумали и об этой проблеме, господа. Кавказская армия русских будет нейтрализована нашими азиатскими союзниками. Уже сейчас в Карсе, на границе с Россией, создается армия вторжения под командованием Амин-паши. Когда начнется война, она перейдет границу и устремится на Кавказ, где в Черкессии к этому моменту вспыхнет восстание имама Шамиля. Под началом этого непримиримого вождя горцев, уже много лет проливающего кровь русских солдат в обмен на наше оружие и деньги, состоит многотысячная армия воинов, готовых умереть по его приказу. Нет никакого сомнения в том, что, оказавшись под двойным ударом с севера и юга, кавказская армия русских если не погибнет, то будет полностью отрезана от главных сил империи.
– И что же дальше?
– Дальше? Когда бунты и восстания растащат по углам все силы русского императора, союзная армия покинет Крым и двинется по югу России в направлении Воронежа. К этому моменту мы надеемся получить поддержку украинских казаков, чьи предки во главе с гетманом Мазепой поддержали шведского короля Карла в войне с Петром. С их помощью наш поход на Воронеж будет легкой прогулкой.
– А почему, сэр, точкой нашего наступления вглубь России выбран Воронеж, а не Киев? – спросил Хикс.
– По мнению наших генералов, из этой точки удобно угрожать одновременно и Киеву, и Москве. Но, скорей всего, до похода на эти города дело не дойдет. Когда мы достигнем Воронежа, император Николай будет вынужден просить мира. И он получит его на наших условиях. Россия лишится Финляндии, Прибалтики, Польши, Бессарабии, Крыма и Кавказа.
– Джентльмены! Предлагаю выпить за нашу победу! – воскликнул Фарроу и проворно подкатил ломберный столик.
Купцы дружно подняли бокалы и выжидательно посмотрели на Пальмерстона. Высокий лорд взял бокал с грогом и громко произнес:
– Я хочу выпить, господа, за победу европейского разума над азиатской дикостью, культуры над варварством, сил свободы над силами деспотизма. За нашу королеву Викторию и за наш флот, который вместе с армией преданно охраняет наши постоянные интересы!
Гости лорда Сноу быстро осушили бокалы и налили снова. От услышанного и выпитого кровь быстрее застучала в их сердцах. Легкость, с которой Пальмерстон разобрался с русским императором, вскружила им голову, однако господа негоцианты еще не утратили свою хватку.
– Но сдается мне, что это еще не все, милорд? – спросил Барклай, не сводя с господина министра проницательных глаз.
– Вы снова правы, мистер Барклай. Есть еще кое-что, что может заинтересовать вас, – ответил Пальмерстон, и его слова вызвали огромный интерес у купцов. – Мы считаем, что если уж бить русскую гидру, то надо рубить ее под самое основание. Для этого надо навеки запереть этих дикарей в дремучих пределах Тартарии, полностью отрезав от любого выхода к морю. Ведь кроме Балтики и Черного моря у них есть еще два незамерзающих порта, Архангельск и Петропавловск-на-Камчатке. Через эти северные и восточные окна русские могут торговать с Европой, Китаем и Америкой, продолжая угрожать британским интересам, – молвил сэр Генри, величественно скрестив руки на груди. – Королева Виктория считает, что эти порты следует не просто разорить, их нужно отторгнуть в пользу Британии, вместе с прилегающими к ним землями. И передать их в пользу британских компаний, например, Норд-Азиатской и Ост-Азиатской.
Говоря это, сэр Генри радостно отмечал, как ярким огнем наживы загорались глаза его собеседников.
– Скажите, милорд, а насколько реальны эти планы? – спросил Барклай, судорожно сжимая в руке опустевший бокал.
– Более реальны, чем вам это может показаться, – величественно произнес лорд. – Посудите сами. Крупных воинских соединений в Архангельске и Петропавловске никогда не было и, согласно сведениям наших дипломатов, не будет. Там только малочисленные гарнизоны крепостей, с которыми легко справится наш флот с десантом на борту. Представьте себе, господа – с одного удара под нашу руку отходят территории вдвое большие, чем наши Индии вместе взятые. На севере мы займем все побережье Белого и Баренцева моря, а на востоке – всю Камчатку, Чукотку и побережье Охотского моря.
– А Аляску? – сварливо спросил Хэндерсон.
– Очень хорошо, что вы упомянули о ней, сэр. Русская колония в Америке весьма малочисленна, и с ней можно легко справиться при помощи индейских племен колошей. У губернатора Британской Колумбии с ними хорошие связи, и уговорить их напасть на Новоархангельск и остров Ситху не составит большого труда. Надо будет только хорошо заплатить.
– И сколько? – настороженно поинтересовались негоцианты.
– По нашим подсчетам, сто пятьдесят тысяч фунтов стерлингов.
– Такие огромные деньги! – чуть ли не хором воскликнули торговцы, но лорд Пальмерстон холодно осадил их:
– Для бакалейщика из Ист-Энда или клерка из Сити это действительно огромные деньги, но никак для совладетелей двух новых торговых компаний, почетным пайщиком которых будет сама королева Виктория!
– Помилуйте, милорд, но на такие деньги можно оснастить целый флот! – не сдавался Фарроу.
– Именно целый флот, господа, который покорит русский Север и Камчатку и объявит их владениями английской короны.
– Но все равно, сто пятьдесят тысяч фунтов – это очень большие деньги, даже для нас, – молвил Барклай, и Пальмерстон с пониманием кивнул головой.
– Королева Виктория хорошо понимает это, мистер Барклай, и потому ограничила первичный взнос сорока пятью тысячами фунтов.
Это известие вызвало одобрительный гул среди денежных тузов Британии. Лишь один Фарроу сварливо произнес:
– По-моему глубокому убеждению, нам не стоит раскошеливаться на ружья и порох для индейцев, господа. Ведь полностью отрезанный от метрополии русский гарнизон в Ново-Архангельске будет вынужден капитулировать даже перед простым капером, которого мы туда пошлем. Не правда ли?
Слова Фарроу были немедленно поддержаны остальными совладельцами новых торговых компаний, спешивших уберечь от грядущих трат свои деньги.
– Как вам будет угодно, господа, – примирительно сказал сэр Генри, а про себя подумал: «Видит Бог, совесть моя чиста. Деньги даны только на захват Архангельска и Камчатки. Значит, русская Америка отойдет Гудзоновской компании Канады, которая давно зарится на эти земли».
В этот день господин министр еще долго беседовал с гостями лорда Сноу, яростно отстаивая озвученную сумму начального капитала будущих азиатских компаний. Да и как было сэру Генри не ломать копья, если он имел с нее свои кровные три процента.
Был уже поздний вечер, когда торги закончились, прощальный бокал был выпит и лорд Пальмерстон отправился домой. Там он засел за составление доклада о своей встрече, адресованного лорд-канцлеру, ее тайному организатору и вдохновителю.
Сидевший на мешке с английской шерстью чиновник остался весьма доволен результатами деятельности Пальмерстона.
– Не думал, сэр Генри, что они так быстро согласятся финансировать наши приготовления против русских. Отдаю должное вашему мастерству убеждения, – молвил лорд-канцлер, ознакомившись с докладом своего тайного эмиссара.
– Если быть честным, то решающую роль сыграло не столько мое скромное искусство ритора, сколько скрытое желание этих людей быть вовлеченными в государственные дела. Если бы вы только видели, с какой жадностью поглощали они мои слова о наших тайных приготовлениях к войне! Вне всякого сомнения, это были одни из лучших минут в жизни господ финансистов. Кроме того, возможность обогатиться на наших будущих колониях в России также сделала свое дело.
– Надеюсь, что ваше откровение с господами банкирами носило сугубо ознакомительный характер? – настороженно спросил лорд-канцлер, но Пальмерстон поспешил его успокоить.
– Ровно в тех границах, что вы обозначили на нашей последней встрече, милорд. Никаких дат и имен, исключительно общие черты, – заверил собеседника сэр Генри с невозмутимым лицом, хотя в своей беседе с банкирами он далеко перешагнул границы, обозначенные лорд-канцлером. Исповедуя ту истину, что цель оправдывает средства, господин министр всегда делал только то, что считал нужным, без оглядки на чужое мнение или запрет. – Однако и этого хватило с лихвой, чтобы наши денежные мешки ощутили свою причастность к великим делам королевства и с радостью открыли перед нами свои сундуки. Первые платежи должны состояться уже на этой неделе.
– Отлично, сэр Генри. С помощью этого золота мы сможем полностью реализовать все наши планы против русских. Подобно амазонской анаконде, мы сокрушим императора Николая, охватив стальным кольцом блокады все морское побережье России. Парализовав ее торговлю, мы нанесем сокрушительный удар по российской земле владельческой элите. Не имея возможности сбывать на внешнем рынке продукцию своих хозяйств и закупать предметы роскоши, она будет требовать от царя скорейшего завершения войны.
– Превосходный план, милорд. Он позволит сохранить жизни нашим солдатам и усилит наши мировые позиции перед Францией и Америкой.
– Какие новости от сэра Джеймса? Он по-прежнему уверенно контролирует турецкого султана и его двор? Сможет ли он успешно противодействовать князю Меншикову, который по приказу царя должен отплыть в Константинополь со дня на день? Королева Виктория очень обеспокоена этим известием.
– Ее королевское величество может быть спокойной. За последнее время влияние Британии на владыку Константинополя ничуть не уменьшилось, а даже увеличилось. Особенно благодаря письму королевы, а также отправленным ею подаркам. Абдул-Меджид пришел в сильный восторг от вида парадной люстры, что прислала ему ее величество. В своем послании сэр Джеймс сравнивает этого азиата с маленьким ребенком, впервые увидевшим рождественскую елку.
– Значит, будем считать, что турки откажут русскому императору в вопросе о проливах и тогда в дело вступят пушки. Что сообщают наши доброжелатели из Петербурга о готовности России начать войну?
– Весь высший свет России очень желает, чтобы император начал войну с султаном, занял Константинополь и освободил православные святыни от власти турок. Предприимчивые поэты уже пишут стихи и оды по этому случаю, – едко подчеркнул Пальмерстон.
– Да, у русских религиозный вопрос играет очень большую роль, в отличие от просвещенной Европы, и это сильно вредит им, – снисходительно молвил лорд-канцлер. – Вопрос о святых местах Иерусалима уже помог нам окончательно рассорить русских и французов, теперь же он должен подтолкнуть царя Николая к началу войны. Думаю, будет нелишним, если сэр Патрик в беседе с русскими вельможами выразит наше понимание озабоченности их правительства столь важным для страны вопросом.
– Это будет совсем не лишним, милорд. Обманутый сладкой лестью, русский медведь окончательно угодит в нашу западню, из которой ему уже не выбраться, – произнес Пальмерстон, и на лицах обоих собеседников промелькнули довольные улыбки.
– Единственное, что меня настораживает в этом вопросе, сэр Генри, это то, что нам придется воевать с противником с приставленным к ноге оружием, – озабоченно произнес лорд-канцлер. – Всегда приятнее иметь дело с неподготовленным к войне неприятелем.
– Ваши опасения, милорд, беспочвенны. Русская армия готова только к войне с турками, а никак не к войне с двумя сильнейшими странами мира. Вот если мы им дадим фору в пять-шесть лет, тогда это действительно будет другая армия. Тогда будет гораздо труднее сплотить просвещенную Европу для выступления против азиатского деспотизма, посмевшего диктовать ей свои условия по восточному вопросу.
Примерно в это же время в далеком и заснеженном Петербурге император Николай держал совет с канцлером Нессельроде, который пользовался у него особым расположением. Угодливой лестью, умением угадывать, в какую сторону склонится воля императора по тому или иному вопросу, Карл Васильевич сумел не только втереться в полнейшее доверие к государю, но и устранить всех потенциальных соперников.
– Австрийский и прусский двор полностью на нашей стороне в конфликте с французами по вопросу о святых местах, государь. Об этом министры Австрии и Пруссии, как и было обещано, официально заявили французским послам на прошлой неделе. Это обстоятельство лишний раз доказывает, что в вопросе о проливах они также поддержат все наши действия, направленные против Турции, – преданно глядя в глаза Николаю, заверил его канцлер.
– Очень хорошо, – удовлетворенно кивнул головой монарх. – Следуя твоему совету, я имел беседу с британским послом сэром Сеймуром и подробно пояснил наши намерения в отношении наследия «больного человека». Наши намерения занять проливы и Константинополь не встретили с его стороны никаких возражений. Он также с пониманием отнесся к тому, что мы намерены добиться полной свободы для дунайских княжеств, Болгарии, Греции, Сербии и Армении.
Честно говоря, я ожидал от него бурных протестов, но ничего этого не было. Сеймур с радостью принял мои заверения, что мы считаем Египет, Крит, Кипр, а также Палестину и Сирию землями британского влияния. Вместе с этим я намекнул о возможном присоединении к ним и Месопотамии, что вызвало у него радость. Он обещал мне незамедлительно известить о нашей беседе Лондон и дать ответ на мои предложения. Мне кажется, что наши с Англией планы следует оформить каким-нибудь соглашением по Турции. Слова словами, а бумага бумагой.
– Вот видите, как все прекрасно обстоит, ваше величество! – радостно защебетал канцлер. – Император Наполеон никогда не посмеет выступить против воли четырех государств, которые нанесли сокрушительное поражение его великому дяде.
– Все это хорошо, но я хочу решить все это дело миром, без пролития крови моих солдат. Думаю, будет правильно, если мы объясним всю ситуацию турецкому султану, который будет вынужден подчиниться воле великих государств Европы.
После этих слов императора у Нессельроде, не ожидавшего подобного поворота событий, тревожно забегали глаза.
– Для столь важной и ответственной миссии нужен умный и преданный человек, ваше величество. Возможно, эту миссию можно будет поручить графу Алексею Федоровичу Орлову или графу Павлу Дмитриевичу Киселеву. – Как опытный царедворец, канцлер предложил царю на выбор две кандидатуры и был готов в случае необходимости вытащить из кармана еще пяток, но этого не потребовалось. У государя был свой кандидат на роль посла в Константинополь.
– Нет! – решительным голосом произнес император. – К султану поедет светлейший князь Меншиков.
– Но Александр Сергеевич не дипломат, – попытался переубедить Нессельроде, однако государь остался тверд в своем решении.
– Меншиков поедет к султану, – безапелляционным тоном повторил царь, и канцлер покорно увял. Многих опасных соперников он сумел отвадить от персоны государя, но светлейший князь был непотопляемой фигурой в окружении Николая.
Сам светлейший князь был своеобразной фигурой, которая, занимая высокие государственные посты, полностью им не только не соответствовала, но и не пыталась исправить положение. Так, находясь двадцать лет на посту начальника морского ведомства, он поражал моряков своим полным незнанием дела, ровно как, занимая пост финляндского генерал-губернатора, он не интересовался Финляндией дальше своего кабинета.
Такую профессиональную непригодность князя перевешивали два других качества, которые были очень важны в глазах императора. Во-первых, Меншиков был абсолютно предан своему государю, а во-вторых, занимая важные государственные посты, будучи богатым человеком от рождения, Александр Сергеевич никогда не воровал государственных денег. В этом плане он был белой вороной в императорском окружении, в рядах которого подобное чудачество князя вызывало улыбку и удивление. В ответ Меншиков платил тем, что откровенно презирал и не ставил ни в грош все окружение царя, жестко и язвительно издевался над ними.
Именно этому человеку Николай поручил отвезти свое личное послание турецкому султану, и тот с готовностью взялся за это.

Глава II
Миссия в Стамбуле
Заговор послов

Будучи человеком простым и незамысловатым, перед тем как появиться в турецкой столице с царской миссией, светлейший князь решил придать своему визиту элемент силы.
«Эти турки уважают только одну силу, силу штыка и пушки. Только этим можно окончательно сломить их упрямство в нежелании слушать государя и заставить отвечать на его вопросы прямо и откровенно, без всякого лукавства», – считал Меншиков и по большому счету был абсолютно прав. «Больной человек» имел парализованную волю и ради сохранения целостности своего государства был вынужден лавировать между Западом и Россией. И большим аргументом, способным склонить турецкого султана в ту или иную сторону, была армия.
Перед своим прибытием в Стамбул Александр Сергеевич завернул в Кишинев, где провел смотр четвертому и пятому армейскому корпусу Южной армии. Грозный вид войск вселил боевой дух в душу князя, но этого ему показалось мало. Из Бессарабии он отправился в Севастополь, где устроил смотр всем кораблям Черноморского флота, и только потом, сев на военный пароход «Громоносец», отправился в Стамбул, где его ждал неприятный сюрприз.
Все дело заключалось в том, что сразу после доверительной беседы английского посла с царем Лондон заменил своего посла в Турции. По настоянию Пальмерстона им стал господин Рэдклиф, имевший личную обиду на Николая. В свое время государя отказался принимать его послом в Петербурге, и теперь время отмщения для британца настало. Ведя чисто английскую политику, новый посол на словах признавался в горячей любви к императору и клялся русскому послу, что совершенно не помнит зла на события пятнадцатилетней давности. И одновременно энергично заверял французов, что Британия полностью на их стороне в споре за «святые места».
Прибыв в Стамбул, Рэдклиф нанес визит султану Абдул-Меджину и великому визирю Мехмеду-Али. Передав главным лицам подарки от королевы Виктории, Рэдклиф стал сладкоголосо нашептывать туркам, как коварен и опасен русский император. Сжигаемый личной обидой и страстным желанием отомстить российскому монарху, англичанин ловко создал устрашающую картину, умело вплетая тонкие нити правды в толстые жгуты лжи.
Руководствуясь старой английской поговоркой о том, что, садясь ужинать с чертом, запасись длинной ложкой иначе останешься без еды, Рэдклиф постоянно твердил, что русскому государю и его посланнику нельзя ни в чем верить.
– Спор русских с французами из-за «святых мест» – это отнюдь не спор о религии, а скрытая попытка царя Николая подчинить Османскую империю своей власти. Ему нужны отнюдь не пещера в Вифлееме, а повод для войны со Стамбулом, и ставки в ней будут очень высоки. Николай намерен не только сделать Молдавию, Валахию, Сербию и Черногорию русскими провинциями, но и отобрать у блистательной Порты все армянские земли, что находятся в ее владении от Черного до Средиземного моря. Однако и это еще не все. Царь хочет исполнить мечту своей бабки Екатерины и взять под свой контроль Проливы и Стамбул, – с убедительной достоверностью пугал Рэдклиф султана, и это ему хорошо удавалось.
– Единственное, что сможет остановить русского медведя и спасти Турцию, – это союз Блистательной Порты с просвещенной Европой в лице Англии и Франции. Наш могучий паровой флот сможет урезонить аппетиты русского царя и сохранит целостность ваших границ, как на западе, так и на востоке.
– И что попросят император Наполеон и королева Виктория взамен этой военной поддержки? – резонно поинтересовался султан, хорошо помня, что европейцы просто так ничего не делают.
– Ровным счетом ни-че-го, – важно отчеканил посол. – Наши государи готовы оказать Стамбулу эту поддержку, руководствуясь не корыстной выгодой, а лишь стремлением остановить Россию в ее намерениях произвести раздел Порты. Мы прекрасно понимаем, что подобные действия приведут к возникновению сначала множества мелких конфликтов, а затем и большой войны по всей Европе. О масштабах этого кровопролития можно только догадываться, и наша святая задача – не допустить подобного!
– Да благословит вас Аллах за вашу мудрость и проницательность, господин Рэдклиф, но если случится так, что Николай не испугается вашей угрозы и пойдет напролом, что тогда? – правомерно спросил султан. – Турецкая армия не сможет в одиночку победить русскую армию.
– Его величество может не беспокоиться по этому поводу. Государи Франции и Великобритании готовы послать свои войска на помощь султану и вместе разбить Южную армию русских.
– А что с Кавказской армией? Пока мы будем воевать с русскими на западе, они могут проникнуть в Армению, захватить азиатские владения империи и подойти к Стамбулу с востока, – живо напомнил Рэдклифу положение дел повелитель правоверных.
– Ваше величество, я не военный человек и не могу ответить вам на все ваши вопросы, связанные с военным делом. Подобные тонкости дела не мой удел. Королева Виктория и лорд Пальмерстон доверили мне миссию известить вас о надвигающейся на вас угрозе с севера и предложить объединить наши усилия в борьбе с ней. И прошу поверить, что за моей спиной стоят реальные силы. Реальный флот и армии готовые выступить против Николая и защитить вашу страну, если на это будет ваше согласие.
Слова английского посла уверенно проникали в уши султана, но тот, следуя заветам своих предков, не спешил полностью и во всем доверять и полагаться на европейских союзников. «Русский гяур такой же опасный враг Порты, как и европейские франки. Все они только и хотят, что разрушить нашу империю и поработить турецкий народ. Ни одному из них нельзя доверять, но нужно использовать их соперничество в своих целях», – говорили наследнику престола его учителя, и Абдул-Меджид хорошо запомнил их слова.
Не говоря ни да, ни нет, он соглашался с Рэдклифом, негодовал по поводу планов коварного русского императора и стал терпеливо ждать прибытия в Стамбул Меншикова. Перед принятием окончательного решения султан желал выслушать обе стороны.
Если британцу удалось посеять зерна сомнения в душе и сердце султана, то с великим визирем успехов у посла было куда меньше. Вместе с Рашид-пашой Мехмед-Али стоял за исключительно дипломатические способы разрешения возникших в государстве проблем. Визирь с восточной учтивостью слушал посла, восхищался его подарками, благодарил английскую королеву, внимательно слушал доводы англичанина, послушно кивал головой вслед его речам, и ничего не делал. Визирь, так же как и султан, ждал приезда Меншикова.
Ждали приезда царского посланца и послы Европы, в первую очередь Франции и Англии. Первый по поручению императора Наполеона затеял спор о главенстве церквей над святыми местами и получил в этом вопросе поддержку со стороны султана. Все это было сделано с целью публичного унижения русского царя, для которого вопрос религии был очень значителен.
Второму нужен был повод для втягивания России в войну. В ней, по британским замыслам, Петербургу должна была противостоять вся Европа, чья мощь в разы превосходила ту силу, что обрушилась на нее в 1812 году.
– Судя по тому, что царь отправил на переговоры с султаном князя Меншикова, чей дипломатический политес сравним с проворством слона в посудной лавке, можно сделать вывод, что Николай ищет повода для объявления войны туркам, – начал свою беседу с послом Рэдклиф, но тот имел по этому поводу свое мнение.
– Я бы не стал бы так прямолинейно судить о намерениях русского императора, – не согласился француз. – Скорее всего, Николаю просто надоели уговоры и увертки, и он решил снять перчатку и ударить кулаком по столу.
– Поражаюсь вашему спокойствию, сэр, – притворно удивился англичанин. – А вы не предполагаете, что, испугавшись русского стука, султан отменит свое решение по святым местам, и ключи от Вифлеемской пещеры отдадут русским? Что вы тогда будете докладывать императору?
Рэдклиф полагал, что бьет в слабое место француза, но там находилась твердая защита, так как недавно прибывший в Стамбул англичанин был плохо посвящен в последние новости турецкого двора и его окрестностей.
– Хочу успокоить вас, мой друг, – лучезарно улыбнулся француз. – Серебряная Вифлеемская звезда с гербом императора уже прибыла в Палестину, и в самое ближайшее время ее установят на куполе пещеры. Я, конечно, не исключаю возможности того, что султан вдруг отменит свое решение и первенство за «святыми местами» отдадут русским, но тогда Порта лишится наших офицеров-инструкторов, которые уже прибыли в Турцию по просьбе Абдул-Меджида и с согласия императора.
– Но, по-моему, есть куда более важные вопросы, в которых турки могут уступить под давлением Меншикова, – это уступка русским права контроля прохода иностранными судами через Проливы, – вновь ударил Рэдклиф, и теперь его удар был куда чувствительнее.
– У вас есть конкретные сведения о том, что Меншиков будет требовать от султана права контроля над проливами?
– А разве это не так? Со времен падения Константинополя русские только и делают, что пытаются вернуть себе византийское наследство. У императрицы Екатерины не получилось это сделать силой, так теперь ее внук хочет сделать это дипломатическим путем, так сказать, в два этапа.
Француз прекрасно понимал всю спорность слов Рэдклифа, но не стал с ним спорить. Он ведь не нанимался в адвокаты к русскому императору.
– С одной стороны, хотелось бы иметь более точные и достоверные данные о миссии князя Меншикова. Согласитесь, что одних предположений и логичных рассуждений в нашем деле крайне недостаточно. Однако моя страна не против поддержать султана в трудных переговорах с русскими, вселить него уверенность и твердость.
Француз замолк и многозначительно посмотрел на собеседника, как бы желая знать от него, чем королева Виктория готова помочь туркам в этом важном для Европы вопросе.
– Самый лучший способ вселения уверенности в себе при споре турок с русскими – это их военная поддержка. – Англичанин ловко вернул пас собеседнику, но тот лишь сокрушенно улыбнулся.
– К сожалению, подготовка экспедиционного корпуса еще не началась, а наш флот стоит в Марселе, и для того чтобы сдвинуть его с места, нужен приказ императора, – это было сказано с таким подтекстом, что знающий человек сразу должен был понять – дело не столько в императоре Франции, сколько в неготовности флота к боевому походу.
Открытая послом информация не совсем соответствовала действительности, но француз не спешил открыть Рэдклифу все свои карты.
– Зато наш флот уже покинул Мальту и в скором времени должен достигнуть Дарданелл, если только этому не помешает погода, – важно произнес британец, довольный тем, что утер носу зазнавшемуся французу.
Обида была явной, но тот не показал вида.
– Очень хорошо. Думаю, что султан не будет возражать, если в качестве демонстрации силы он войдет в Мраморное море и встанет на якорь у Принцевых островов. Надеюсь, у него есть паровые корветы? – легко уколол француз Рэдклифа. – Согласитесь, чтобы пусть даже заочно противостоять линейным кораблям русского флота, нужны паровые суда.
– В нашем флоте корабли почти исключительно паровые, – с достоинством короля, как само собой разумеющееся отчеканил британец.
– Искренне рад за ваше адмиралтейство и королеву. У нас флот пока имеет только половину на половину, – учтиво улыбнулся француз. – Очень надеюсь, что вид ваших паровых кораблей вольет силы в султана и его окружение.
– Я в этом нисколько не сомневаюсь, но будет лучше, если эта акция будет представлена султану как совместные действия наших стран.
– Я полностью разделяю подобную точку зрения, но должен согласовать свои действия с Парижем.
– Думаю, что ваш министр иностранных дел господин Валевский будет в восторге от вашего доклада. – В реакции занимавшего этот пост этнического поляка по матери Рэдклиф нисколько не сомневался.
– Господин министр, безусловно. Но последнее слово во внешней политике всегда за императором, – одернул собеседника француз, и Рэдклиф не стал с ним спорить. Главное для него на данный момент возбудить в турках упрямство, что должно взбесить Меншикова и дать желанный повод к войне.
Светлейший князь не обманул надежд и ожиданий британца. Едва приехав в Стамбул, он стал действовать агрессивно, идя напролом во всех вопросах.
Первым его шагом был отказ наносить визит министру иностранных дел Фуаду-эфенди, противнику России и стороннику сближения с Францией. Напуганный министр выразил готовность встретиться с Меншиковым во время его визита к великому визирю, но этого не случилось.
Перед тем как нанести визит к Мехмеду-Али, Александр Сергеевич потребовал, чтобы тот встречал его у дверей своего дворца, что было откровенным нарушением дворцового этикета. Когда же князю доложили, что его требования невыполнимы, то он решил, что на прием к визирю вместо парадного мундира наденет гражданское платье.
Дальше – больше. Поговорив с великим визирем, Меншиков вышел в коридор и, не посмотрев на ждущего там при полном параде министра иностранных дел, вышел вон и покинул дворец. Напуганный столь дерзким поведением, а также известием о развертывании в Бессарабии двух армейских корпусов на следующий день, султан отправил в отставку Фуада-эфенди и на его место назначил Рифат-пашу.
Ободренный этими действиями султана, Меншиков продолжил нажим. При встрече с Абдул-Меджидом он отдал властителю Порты письмо царя, в котором тот упрекал султана в передаче ключей от Вифлеемского храма французам и позволении установить звезду, изготовленную во Франции, на его куполе. Все эти действия Николай приписывал дурным советчикам, окружавшим султана, и призывал его проявить благоразумие.
Информация о требованиях Николая потекла к Рэдклифу рекой, но британский посол не спешил вмешиваться. Он считал, что на данном этапе событий страх турецкого правителя был очень полезен британской короне, так как напуганный грозным рыканьем Меншикова султан проявил бы большую сговорчивость в разговоре с английским послом.
Примерно такую же позицию занимал и посланник Наполеона III: увидев, что светлейший князь своим поведением льет воду на мельницу европейских держав, он не торопился приободрить Абдул-Меджида.
Решающей стала вторая встреча Меншикова с султаном, когда посланник Николая передал новое требование русского царя, по сути являющееся продолжением предыдущего послания. В нем Николай требовал от султана признать право императора вмешиваться в турецкие дела для защиты его православных подданных: греков, болгар, сербов, молдаван и валахов. Все это царь хотел закрепить в форме договора между двумя странами, что являлось большим ущемлением для турецких интересов.
Тон письма и манера поведения князя вызвали еще больший страх и раздражение у турецкого султана. Роковой в этом разговоре стала фраза Меншикова о том, что русскому царю достаточно отдать приказ и русский флот в течение сорока восьми часов окажется у Босфора с десантом на борту.
Эти слова окончательно подорвали силы султана, и он отправил своего министра на тайную встречу с французским и британским послом. Оба европейца действовали в отношении Рифат-паши согласно заранее достигнутым договоренностям. Они вежливо приняли посланца султана, посочувствовали ему в плане поведения Меншикова, но ни один из них не предложил турку помощь и защиту от северного соседа, как это было раньше.
Напротив, оба посла выразили озабоченность положением турецких дел и в один голос заговорили о возросшей силе русского медведя. На все просьбы турецкого министра повлиять на Николая европейцы отвечали уклончиво и неопределенно. Они, не говоря Рифат-паше ни да, ни нет, не закрывали дверь перед носом турка, но при этом не подавали ему никакой ясной и твердой надежды. Выражаясь простым языком, послы доводили турок до кондиции, после наступления которой от правителя Порты можно было требовать все что угодно в обмен на помощь и поддержку против действий русского царя.
Держа единый фронт против Николая, послы двух великих держав не забывали играть ту партию, что была выгодна именно их государству. Так, француз сразу после визита Рифат-паши дал секретную телеграмму в Париж, и не прошло и суток, как французский флот покинул Марсель, держа курс на Архипелаг. Франция не собиралась отдавать в грядущих событиях пальму первенства англичанам, ведь по количеству паровых кораблей флот его императорского величества совсем немного уступал флоту английской королевы.
Развязка событий наступила после того, как, следуя инструкции царя, Меншиков отдал султану третье послание императора Николая, в котором тот предлагал Абдул-Меджиду заключить военный союз против третьей стороны, под которой подразумевалась Франция. В противном случае император намеревался заключить военный союз с Австрией при поддержке Пруссии.
Подобный расклад сил покоился на докладе канцлера Нессельроде о состоянии дел с двумя германскими государствами, коих он числил в верных союзниках Российской империи.
Третье послание по мнению царя и его канцлера должно было полностью сломать турецкого султана и подчинить его воле императора. Измученный страхами правитель Порты был готов пойти на это, но тут в дело вмешались сидевшие в засаде господа послы. Быстро и качественно утерев сопли повелителю правоверных, они уверили султана, что его страна не останется один на один с северным соседом. Две великие европейские державы были готовы поддержать Абдул-Меджида не только словами, но и силой оружия в случае, если он решит отказать императору Николаю в удовлетворении его требований.
Более того, они заверили султана, что венский двор совсем не собирается плечом к плечу выступать вместе с русскими против Порты. У императора Франца-Иосифа свои взгляды на происходящие вокруг Османской державы события, и они совершенно не совпадают с взглядами Петербурга.
В качестве доказательства была организованная тайная встреча министра иностранных дел Порты с австрийским послом, который если не в полной мере подтвердил слова Рэдклифа, то не опроверг их.
Вернувшийся к жизни и повеселевший султан воспарил духом. Страхи ушли прочь, и повелитель сераля собрался дать достойный ответ Меншикову, но Рэдклиф категорически запретил ему это делать. С этого момента британец прочно взял в свои руки процесс переговоров Стамбула с Петербургом, и султан только повиновался его воле.
Для начала был приготовлен фирман, по которому Абдул-Меджид признавал право православных священников на ключи от храма в Вифлееме, первоочередность в проведении в нем религиозных обрядов и самостоятельность в действиях по его содержанию. Одним словом, это было то, чего требовал царь от турок в своем первом письме.
Подобные действия султана вызвали сильное негодование со стороны французского посла, но Рэдклиф заверил его, что данный фирман не будет иметь никаких реальных последствий в вопросе о святых местах. Британец был в этом абсолютно уверен, так как текст фирмана был подготовлен лично им и имел один подводный камень, миновать который светлейший князь никак не мог.
На другой день Меншиков действительно заявил туркам решительный протест, так как в фирмане не было никаких гарантий со стороны султана на то, что дарованный султаном приоритет для православных священников не будет изменен по прошествии времени.
В тот день турки дали ответ на второе послание Николая. В нем султан признавал за русским императором статус покровителя православных народов, находящихся в подданстве Порты, но при этом в фирмане не было ни слова о праве царя вмешиваться в дела исповедовавших православие. Также ничего не было сказано о готовности султана подписать с императором договор по этому поводу.
Как и следовало ожидать, Меншиков подал протест и на этот документ, сопроводив его подачу грозными упреками и предупреждениями. Главная суть их заключалась в том, что царский посланник дал туркам ровно десять дней для внесения в документ требуемых им поправок.
Эти слова князя вновь возродили в душе султана погасшее было пламя страха, успокоить которое удалось лишь сообщением о том, что корабли британского и французского флота находятся в водах Эгейского моря и только и ждут сигнала прибыть к Принцевым островам.
Узнав об этом, Абдул-Меджид успокоился, и так хорошо, что, несмотря на недавние страхи, проявил характер. Хорошо помня заветы предков о том, что белых гяуров следует держать на расстоянии, султан не дал согласия на ввод европейских кораблей в Мраморное море. Подобные действия могли привести к потере лица султаном, и Рэдклиф не стал настаивать. На данный момент его устраивало, что владыка двух святынь беспрекословно выполнял все его рекомендации в переговорах с русскими.
В них возникло затишье, обусловленное временем на размышление, данным князем туркам, и британец решил открыто обозначить свое присутствие в этом деле. На следующий день он отправился на прием в русское посольство для встречи со светлейшим князем.
Помня личную неприязнь императора к несостоявшемуся послу Англии в России, Меншиков не стал принимать Рэдклифа, сославшись на нездоровье. Весь разговор с британским послом вел помощник князя, но по большому счету для посла это было даже хорошо. Послу не стоило больших трудов разыграть перед ним ловкий спектакль. Рэдклиф с большим волнением вещал Озерову о той озабоченности, которую породили у англичан последние действия России. Признавая за царем безусловное право иметь свои интересы в балканских делах, посол говорил о том, что военные силы, скопившиеся на границе с Турцией в Бессарабии, вызывают опасения и пугают Лондон.
Кроме этого, посол попросил через Озерова встречу с князем, чтобы заверить того, что Англия не будет вмешиваться в войну русских с турками и не окажет материальную и военную помощь султану.
Это была излюбленная тактика англичан, когда, ошибочно надеясь на помощь Альбиона или на его мнимый нейтралитет, европейские страны совершали трагические ошибки, порождавшие кровавые войны. Так, Франция в 1870 году вступила в войну с Пруссией, а германский кайзер начал Первую мировую войну.
Породив ложную надежду в умах русских дипломатов, Рэдклиф стал ждать их реакции и очень быстро дождался. Поверив, что англичане останутся «нейтральными» в споре России с Турцией, князь с удвоенной силой стал нажимать на турок, на что и надеялся хитрый англичанин.
Не дожидаясь истечения срока ультиматума, князь отправился к султану и потребовал от него изменений в турецком правительстве. В частности, Меншиков хотел видеть нового великого визиря и нового министра иностранных дел. Первый, по мнению князя, проявлял симпатии к венскому двору и поэтому открыто заявил о своей неготовности вступать в военный союз с Николаем против турок. Второй в глазах светлейшего был недостаточно боек в составлении фирманов, отвечавших желанию государя императора.
Никогда прежде русский посланник не диктовал свою волю турецкому падишаху так, как диктовал ее Абдул-Меджиду Меншиков, и тот, с согласия Рэдклифа, покорно исполнил ее. Вместо Мехмета-Али визирем стал Мустафа-паша, а место Рифат-паши занял Решид-паша. Этим самым турки демонстрировали свое стремление к мирному диалогу с Россией при агрессивных действиях царского посланника.
Французский посол Лакур в своих донесениях к императору Наполеону сравнивал князя с провинциальным дикарем, по ошибке попавшим в высокое общество дипломатов. Хотя, будь он сам на его месте, все аналогичные действия французского посла были бы признаны вполне приемлемыми, под девизом «белый человек выше азиатов».
Итоги всех этих перестановок Меншиков ожидал увидеть в полном удовлетворении всех требований русского царя, но, к его огромному разочарованию, этого не произошло. Вначале Решид-паша попросил у князя еще шесть дней для полной подготовки документов, а по истечении срока известил, что заключение договора между султаном и царем означает для Турции потерю суверенитета и эти требования не приемлемы.
Разгневанный Меншиков объявил о разрыве дипломатических отношений между Стамбулом и Петербургом.
– Слова моего государя оказались для вас малоубедительными?! Хорошо, тогда, надеюсь, вступление наших армий в Дунайские княжества окажется более убедительным аргументом для вас! – высказал князь свое недовольство в лицо турецкому министру и приказал перевезти его вещи на «Громоносец».
Столь стремительные действия князя вновь ввергли султана в панику, и только заверения Рэдклифа и Лакура в том, что Англия и Франция не оставят Порту без военной поддержки, смогли привести Абдул-Меджида в чувство.
Для большего успокоения во дворец к султану был вызван австрийский посол, который вновь подтвердил ранее сказанные слова о нежелании Австрии выступать единым фронтом с Россией против Стамбула, чем окончательно успокоил властителя сераля.
Все это время венский дипломат отчаянно лавировал между Сциллой и Харибдой. Испытывая сильное давление со стороны Лакура, угрожавшего поддержкой Францией претензий Сардинского королевства на Ломбардию и Венецию, являвшихся австрийскими владениями, дипломат слал Меншикову письма с пониманием и одобрением политики русского царя.
Перед самым отплытием «Громоносца» из Стамбула на борт корабля прибыл Решид-паша. Министр передал ему слова султана, готового издать новый фирман, дающий гарантии греческому патриарху на все, что желает царь для православной церкви, и даже специальный договор с Россией, уступающий ей место для построения русской церкви и странноприимного заведения в Иерусалиме. Это был новый шаг Рэдклифа, являвшего всей Европе стремящихся к миру турок и охваченного упрямством и яростью Меншикова.
Как и ожидал британский дипломат, князь отверг эти предложения султана, потребовав исполнения воли русского императора в полном объеме. В ответ министр вновь заговорил о потере Турцией суверенитета, после чего турка попросили с корабля. 21 мая князь покинул Стамбул, так и не исполнив миссии, возложенной на него государем.

Глава III
Бей барабан! Бей!

Вторжение в Дунайские княжества в июне 1853 года осуществили два армейских корпуса под командованием генерал-адъютанта князя Михаила Горчакова. Общая их численность не превышала восьмидесяти пяти тысяч человек, тогда под ружьем у противостоящего ему турецкого генерала Омер-паши было сто сорок пять тысяч солдат, с иррегулярной кавалерией башибузуков в придачу. Кроме них в состав турецкого войска входил отряд поляка Чайковского, который после принятия ислама стал называться Садык-пашой. Ненавидя Россию с младых ногтей, он с согласия командующего занимался активной вербовкой среди живших вдоль Дуная раскольников-некрасовцев, бежавших из России в разное время по религиозным причинам.
Все это войско находилось по ту сторону Дуная и представляло собой серьезную силу. За время правления отца Абдул-Меджида турецкая армия обзавелась не только приличной артиллерией, но и получила нарезное оружие.
Вступление русских войск в Дунайские княжества, находившиеся под протекторатом России, не было началом войны, а являлось лишь нарушением одной из статей прежнего мирного договора между двумя государствами. Естественно, Австрия, как непосредственный сосед этих территорий, объявила протест Николаю по поводу этих действий, но каких-либо последствий этот протест не имел. Заняв Бухарест, Горчаков, следуя инструкции царя, не предпринимал никаких попыток переправиться через Дунай и вступить в схватку с турками.
Появление русских войск на Дунае, по мнению царя, должно было подтолкнуть христианские племена сербов, черногорцев, болгар и греков к массовым восстаниям против своих угнетателей. Помня, как греческое восстание в Морее помогло русскому войску в разгроме турок, император очень надеялся на помощь христианских народов, но этого не произошло. К середине девятнадцатого века одной только религиозной агитации было мало, чтобы, позабыв обо всем, славяне Балкан бросали все свои дела, брали в руки оружие и начинали воевать против своих поработителей. Да, сербы, черногорцы и болгары ненавидели турок. Много старых счетов и много кровавых страниц было в истории их отношений, но этого оказалось недостаточно, чтобы летом 1853 года за спиной у стоящих на Дунае турок вспыхнуло мощное восстание. Братья-славяне были готовы поддержать освободительный поход русских войск на Стамбул, но не хотели проливать свою кровь первыми.
Сидящему в Петербурге императору все казалось, что в Болгарии и Сербии вот-вот вспыхнут огни восстания, и тогда можно будет с чистой душой начинать освободительный поход, но этого не произошло. Целых три месяца Николай никак не мог избавиться от сладких иллюзий панславянского братства и потерял драгоценное время для того, чтобы пройти кратчайшим путем от берегов Дуная до стен Царьграда. Вместо того чтобы стремительно наступать, захватив врага врасплох, русская армия топталась на Дунае, надеясь напугать турецкого султана фактом своего присутствия. Однако ее пребывание не оказало должного воздействия.
Едва только стало известно, что русская армия пересекла Прут, Пальмерстон и Наполеон отдали приказы о переброске своих кораблей к берегам Дарданелл. Этим они вселяли в Абдул-Меджида дополнительную уверенность в том, что он не останется один на один с русским царем.
Стояние на Дунае самым благоприятным образом сказалось на армии турок. Омер-паша их полностью отмобилизовал, привел в боевую готовность и к концу июля уже был полностью готов к началу боевых действий с гяурами.
Все свои войска турецкий главнокомандующий разделил на четыре части. Одну из них он был вынужден держать в устье Дуная напротив Измаила, другая была сосредоточена в районе Силистрии. Третья находилась вблизи Рущука, а что касается четвертой части турецкого войска, то она прикрывала самый западный фланг Дунайских княжеств. В ее задачу входило недопущение прорыва русской армии на сербскую территорию. Появление Дунайской армии под Нишем или Белградом привело бы к мощному восстанию славянских племен на Балканах, но этого не случилось. Государь с Нессельроде ждали, а генерал Горчаков не смел напомнить Николаю о плане Паскевича, который старый фельдмаршал разработал на случай войны с турками.
Будь на месте Михаила Горчакова, который большую часть своей жизни провел в штабе за работой над бумагами и привык хорошо выполнять чужую волю, чем блистать идеями, другой, более энергичный и честолюбивый генерал, все было бы по-иному. Тогда удалось бы доказать императору пагубность стояния на Дунае с мечом в руке в ожидании восстания славян в турецком тылу, а также то, что количество дней, благоприятствующих наступлению на Стамбул, стремительно сокращается, а в своем нынешнем состоянии армия воевать зимой не готова. Именно этот фактор и сыграл решающую роль, когда в октябре месяце война между Турцией и Россией была официально объявлена, но поход за Дунай так и не состоялся.
Единственным человеком, который мог бы спасти положение и остановить сладкие речи канцлера, был фельдмаршал Паскевич. Государь всегда ставил его на первое место среди своих советчиков и никогда не шел против его мнения, однако князь Варшавский полностью отстранился от ведения войны на Балканах. Сидя в столице Царства Польского, он хмуро наблюдал за событиями на Дунае, и у подобного поведения были свои причины. Он никак не мог простить государю приказ к подавлению Венгерского восстания 1848 года. Даже когда посланник австрийского императора прилюдно падал перед ним на колени и целовал руки, взывая спасти гибнущую империю, Паскевич был резко против помощи австрийцам.
По его мнению, вмешательство России в австрийские дела могло было быть только при соблюдении Веной ряда условий. Все они были тщательно изложены фельдмаршалом на бумаге, и император был с ним, как всегда, согласен. Согласна с ними была и австрийская сторона, но вот только согласие это было только на словах. Ссылаясь на угрозу распространения «революционной заразы» на польские земли, канцлер Нессельроде сумел уговорить Николая дать приказ о вводе войск, не дожидаясь письменных договоренностей. Император поверил своему венценосному кузену на слово, в чем была его трагическая ошибка. После подавления восстания все обещания были благополучно забыты или, точнее сказать, «затерты» благодаря усилиям канцлера.
– Не стоит наступать на мозоль молодому австрийскому монарху. Сейчас у него не самый благоприятный момент для выполнения данных им ранее обещаний, – настойчиво жужжал в августейшее ухо Нессельроде. – Венский двор всегда будет помнить, кому именно он обязан своим существованием.
Это же неоднократно говорили императору австрийский посол в России, имперский канцлер Меттерних и сам молодой император Франц-Иосиф, и царь дал себя уговорить, не будучи от природы вредным и злопамятным человеком.
Жест по прощению долгов был чисто русским жестом. В отличие от русского монарха европейские властители все свои дела тщательно записывали и скрупулезно требовали денег за свое благодетельство. А если не получали, то не стеснялись об этом напоминать, а если не помогало, то громко стучали по столу кулаком. Дружба дружбой, а табачок врозь, Европа.
В отличие от канцлера, Паскевич с самого начала знал, что за пылкими обещаниями и горячими слезами австрийцев скрывалось зло, которое никогда не простит русскому императору своего публичного унижения и позора.
Поэтому, когда только появились первые предвестники новой войны с турками, фельдмаршал высказал опасение, что в этом конфликте придется не столько воевать с турками, сколько ждать удара в спину со стороны австрийцев. Сказано это было открыто и внятно, и всем было ясно, в чей огород был этот камень.
Говоря эти слова, фельдмаршал не столько упрекал канцлера, погрязшего в австрофилии, сколько проверял готовность государя к изменению внешней политики империи. Николай смолчал и после этого, что было воспринято Паскевичем как слабость, неготовность проводить новую линию в отношении Вены. По этой причине он демонстративно отказался от поста командующего Дунайской армией, ограничившись только разработкой плана грядущей войны.
Сказанные фельдмаршалом слова об австрийской угрозе имели для Дунайской армии плачевные последствия. Михаил Горчаков воспринял их не как предостережение, а как непреложную истину, которая непременно должна исполниться. С момента начала войны он не предпринял никаких боевых действий, которые должны были если не прорвать турецкую оборону вдоль Дуная, то держали бы врагов в постоянном напряжении, заставляя думать их об обороне, а не о наступлении.
Ничего этого генерал Горчаков не сделал и получил закономерный и вполне ожидаемый удар от неприятеля. Видя откровенную пассивность со стороны русских, Омер-паша сам перешел к активным действиям и ударом через Дунай прощупал крепость позиций противника. Воспользовавшись тем, что Горчаков разместил все свои силы ровным слоем вдоль всего фронта, паша нанес удар по наиболее слабому, западному флангу русских. И тут во всей красе предстала профессиональная непригодность генералов Дунайской армии.
Лучшим проявлением этого стала откровенная трусость генерала Данненберга, который своими невразумительными приказами о невмешательстве позволил туркам сначала захватить важный остров на Дунае, а затем переправиться на русский берег в районе Ольтеницы. Когда же турки стали угрожать положению Валашскому отряду, генерал отдал приказ о штурме вражеских позиций и лично прибыл к месту сражения.
Лучше бы он этого не делал. Следуя плану атаки, штурмовые колоны пошли на вражеские укрепления по открытой местности вдоль дунайского берега, вместо того чтобы пробираться к ним через заросли. Едва только пехотинцы бросились в атаку, как подверглись двойному огневому удару. По ним палили пушки с ранее занятого турками острова и вели огонь орудия, установленные врагом на валу Ольтеницких укреплений. Ядра и шрапнель наносили урон русским солдатам, но, несмотря на это, они не только не отступили, но даже ворвались в укрепления противника.
В завязавшейся рукопашной схватке турки дрогнули и, бросив орудия, стали отступать к лодкам на берегу Дуная. Победа была уже в руках, но в этот момент генерал Данненберг отдал приказ об отступлении.
Возмущенные отступлением от Ольтеницы офицеры стали обвинять своего командира в предательстве и требовали суда над ним, но генерала взял под свою защиту Горчаков. В письмах к Паскевичу и Николаю он заявил, что Данненберг действовал абсолютно правильно, так как стремился сохранить количество потерь, которые были весьма значительными.
Стоит ли удивляться, что подобное поведение командующего Дунайской армией ослабило боевой дух русских солдат и придало дерзости противнику. Ободренный «победой» под Ольтеницей, в конце декабря Омер-паша решил ударить в районе Калафата, ранее занятого турками благодаря «невмешательству» генерала Данненберга.
На этот раз целью турок был отряд тобольцев под командованием полковника Баумгартена. Превосходя силы отряда в несколько раз, турки попытались выбить русских из селения Четати, а затем окружить и уничтожить.
Оказавшись в трудном положении, солдаты Тобольского полка храбро сражались с противником, отражая одну его атаку за другой. Во время одной из них, преследуя отступающего противника, они уткнулись в глубокий ров, за которым находилась артиллерийская батарея противника. Не желая терять время для поиска обходных путей и боясь упустить возможность уничтожить врага, солдат Никифор Дворников залез в ров и приказал своим товарищам идти прямо через него.
– Так быстрее будет, ребята! – крикнул отважный солдат, и его товарищи бросились вперед.
Более пятидесяти человек перебрались через ров, когда Дворников потребовал вытащить его изо рва, чтобы вместе с другими атаковать противника.
В результате смелой атаки турецкая батарея была захвачена, пушки заклепаны, а лафеты изрублены. Столь смелые действия смогли уменьшить натиск противника на русские позиции и помогли тобольцам продержаться до подхода помощи.
Едва две роты Одесского полка ударили туркам в тыл, как они прекратили атаки и стали отступать по направлению к Калафату. В силу своих возможностей, поредевшие ряды тобольцев и одесситов пытались преследовать уходящего противника и наносили ему урон.
Он мог быть в разы больше или вообще бы обернулся для турок полным разгромом, если бы не бездействие кавалерии графа Анрепа. Прибыв слишком поздно к месту сражения, кавалеристы только наблюдали за отступлением врага, не предпринимая никаких действий в его отношении.
И вновь офицеры стали обвинять своего командира в измене, и вновь виновный не понес заслуженного наказания из-за упущенной победы. Дух уныния все сильнее и прочнее окутывал сердца и души солдат и офицеров Дунайской армии, вызывая откровенную зависть к успехам Кавказской армии.
Там, среди седых вершин Кавказа, шла упорная борьба, в которой войско турецкого командира Али-паши имело перевес над войском генерала Андроникова. Подобная пропорция объяснялась тем, что в войнах с турками Кавказ всегда имел второстепенное направление, в отличие от Дуная, где, как правило, происходили главные сражения.
Новая война не стала исключением. Генерал-лейтенант Андроников имел под своим началом всего семь тысяч человек против двадцати тысяч врага, но это не мешало ему одерживать победы над противником.
Первое сражение произошло сразу с момента объявления войны. Тогда армия Али-паши вторглась на территорию российской империи, захватив подступы к Ахалцых.
Укрепив свои позиции при помощи завалов, турецкие войска стали дожидаться подкреплений, которые уже спешили им на помощь из Карса, Ардагана и Аджара. Промедление было смерти подобно, и генерал Андроников решил штурмовать позиции врага.
Сначала в течение четырех часов стороны обменивались орудийными залпами, но они не смогли дать ощутимого преимущества ни одной из сторон. Видя это, генерал отдал приказ о вводе в бой пехотных батальонов, чьи смелые и решительные действия смогли переломить ход сражения в пользу русских.
Не обращая внимания на выстрелы картечи и ружейные залпы, русские солдаты быстро переправились через прикрывавшую вражеские позиции реку и завязали рукопашную схватку.
Штыковой удар русских батальонов был столь мощным, что турки не выдержали натиска и стали отступать. Не помогло даже появление в тылу батальонов сильного кавалерийского отряда противника, попытавшегося таким образом сорвать атаку на свои позиции. Шесть казачьих сотен, что прикрывали пехотинцев, разом развернулись и обрушились на врага, не дожидаясь генеральского приказа, несмотря на численное превосходство со стороны турок.
Столь отчаянная смелость и отвага, проявленные русскими солдатами и кавалеристами в этом бою, полностью перевесили чашу в пользу войск генерала Андроникова. До наступления темноты враг был полностью разбит, и русским достались богатые трофеи в виде пушек, военного снаряжения и знамен.
Между тем другой турецкий корпус под предводительством анатолийского сераскира Ахмет-паши вторгся по направлению к Тифлису и нанес поражение отряду князя Орбельяни. Обрадованный этой победой, паша отправил радостное сообщение в Карс, но едва только узнал, что к нему движется отряд генерала Бебутова, как поспешил отступить прочь с русской территории.
Вначале турки имели намерение отступить к самому Карсу, но, получив подкрепление, остановились и стали ждать приближения Бебутова.
Умело распорядившись временем, Ахмет-паша создал крепкие позиции, опираясь на которые намеревался наголову разбить русское войско благодаря численному превосходству. Кроме преимущества в людях, сераскир имел определенный перевес и в артиллерии, что, по мнению британского офицера Вудро Слейтона, находившегося при Ахмет-паше в качестве советника, обеспечивало победу турок над Бебутовым.
– У вас все шансы не только разбить отряд генерала Бебутова, но и сокрушить все могущество русских на Кавказе. Сейчас у них мало сил для обороны Закавказья, и вряд ли русский царь сможет отправить дополнительный военный контингент в этом году. Как сообщают наши агенты из Петербурга, он ведет активные переговоры с персидским шахом, усиленно подбивая его напасть на земли Западной Армении и тем самым отвлечь на себя часть ваших сил. Пока между ними идет торг, вам надо успеть разбить Бебутова, ударить по Тифлису и, захватив его, положить конец присутствию русских на Кавказе.
– Наверняка русские хорошо укрепили Тифлис, и его можно успешно оборонять небольшими силами. К тому же на его защиту встанут грузинская милиция и добровольцы, – высказал опасение Ахмет-паша, но Слейтон быстро развеял его опасения.
– Не беспокойтесь, – снисходительно усмехнулся британец. – По моим сведениям, на Тифлис уже двинул свои многотысячные войска дагестанский горец Шамиль. Со дня на день он должен приблизиться к городку Закаталы и захватить его, после чего пойдет на Тифлис. Ударом с двух сторон грузинскую столицу будет легко захватить, в этом не стоит сомневаться.
Британские планы действительно имели все шансы на реализацию, но они вдребезги разбились об отвагу и смелость русских солдата генерала Бебутова. В сражении с Ахмет-пашой они наголову разгромили своего противника и сорвали все его коварные планы.
И вновь, как в сражении под Ахалцых, все дело решила не многочасовая артиллерийская дуэль пушечных батарей, а стремительный штыковой удар русской пехоты. Не добившись успехов при обстреле позиций врага, Бебутов приказал атаковать правый фланг противника и добился серьезных успехов.
Попав под удар, турецкие солдаты заколебались и стали отступать. Окончательный разгром врага произошел после того, как по турецкому флангу ударил драгунский дивизион, что привело к паническому бегству противника.
Пытаясь выровнять и спасти положение, Ахмет-паша бросил на правый фланг русских курдскую кавалерию, ставя ей задачу разгром солдат князя Чавчавадзе. В массе своей эти всадники значительно превосходили русских, но это не дало им большого преимущества.
Построившись в каре, русские солдаты не только при помощи ружей и картечи отразили все атаки противника, но и обратили в бегство все их войско. Победителям достался весь лагерь противника, вместе со всем снаряжением, припасами, пушками и амуницией.
Напуганные турки отступили и заперлись в Карсе, больше не помышляя о набегах на земли империи. Победы были полными, громкими и звучными, но они ни в какой мере не могли сравниться с той, что Черноморский флот одержал над турецкими кораблями под Синопом.
С самого начала боевых действий черноморцы под командованием Нахимова отличились тем, что смогли быстро и без потерь перебросить два полка из Крыма на кавказское побережье Черного моря для усиления Кавказской армии. Действия моряков были очень своевременны, и прибывшие полки одним своим присутствием если не сорвали наступательные планы врага, то внесли в них существенные изменения.
Обеспокоенный тем, что высаженный турками десант с берегов Анатолии полностью уничтожил русский береговой пост, князь Меншиков отдал приказ о выходе кораблей Черноморского флота в море, для недопущения переброски турками нового десанта в район Поти и Сухуми.
Услышав повеление светлейшего князя, вице-адмирал Нахимов очень обрадовался. Возможность выхода в море флота он решил использовать не столько для срыва перевозок войск противника, сколько для уничтожения вражеского флота. В этом была принципиальная разница между настоящим моряком и флотоводцем и человеком, который только числился начальником морского ведомства, но дальше своего кабинета флотской работы ничего не знал и знать не хотел.
Выведя в море все корабли Черноморского флота, Нахимов двинулся на поиски кораблей противника и в самом конце ноября нашел турецкий флот под командованием Осман-паши в бухте Синопа.
Общая численность кораблей противника составляла внушительную силу. Она равнялась семи фрегатам, трем корветам и двум пароходам, которые вызывали у Павла Степановича особую тревогу. Имея под своим командованием шесть линейных кораблей и два фрегата, Нахимов превосходил по огневой мощи не только вражеские корабли, но и береговые батареи Синопа. Однако маневренность пароходов, вооруженных двумя десятками пушек, открывала им большие перспективы в борьбе с крупными, малоповоротными линейными кораблями.
Командуй этими кораблями командир, по духу и смелости подобный самому Нахимову или кому-нибудь из его капитанам, исход Синопского сражения мог бы быть иным, как по результату, так и по потерям. Однако самым главным пароходом турок командовал англичанин Слейтон, для которого интересы турецкого адмирала и его собственные были совершенно разными.
Увидев местоположение вражеского флота, Нахимов целый день провел в маневрах возле Синопа, ожидая подхода отряда контр-адмирала Новосильского. Когда же соединение флота состоялось, Нахимов отдал приказ об атаке кораблей противника.
Согласно диспозиции флотоводца, основной удар наносил его отряд в составе линейных кораблей «Императрица Мария», «Чесма» и «Ростислав», чьи орудия были направлены на главные силы врага с флагманом турок «Аунни-Аллах» под флагом Осман-паши.
Вторая колонна кораблей под командованием Новосильского – «Париж», «Великий князь Константин», «Три святителя» – должна была вести борьбу с береговыми батареями противника. Фрегаты «Кагул» и «Кулевчи» получили от Нахимова специальное задание, заключающееся в борьбе исключительно с пароходами противника.
Следуя излюбленной тактике адмирала – ведению огня с близкой дистанции, русские корабли построились двумя колоннами и устремились прямо под дула пушек турецких кораблей и батарей, не производя ни единого выстрела.
Подобное поведение вызвало откровенное удивление и даже суеверный ужас у турецких моряков.
– Аллах повредил разум у неверных, отдавая их полностью в наши руки! – радостно воскликнул турецкий адмирал и отдал приказ об открытии огня.
Град ядер и бомб обрушились на русские корабли, упрямо шествовавшие к тому месту в Синопской бухте, что определил им в своей диспозиции адмирал Нахимов.
Главной целью вражеских канониров стал флагман «Императрица Мария», идущий во главе первой колонны, на шканцах которого стоял адмирал Нахимов. Стоял спокойно и величаво, демонстрируя всем офицерам и матросам корабля бесстрашие и полную уверенность в грядущей победе.
– А стрелки у них скверные, – с легким осуждением говорил адмирал, констатируя результаты стрельбы турок. – Наши орлы-канониры давно бы либо мачту сбили, либо пожар вызвали, а так только один такелаж и рангоут треплют.
– Побойтесь Бога, Павел Степанович! – взмолились стоявшие рядом с адмиралом офицеры. – Не ровен час, прилетит ядро и ранит вас!
– От шальной пули и ядра никто не застрахован, а стрелять надо лучше, – не согласился Нахимов, и его слова быстро обрели свое подтверждение.
Выйдя на свою излюбленную дистанцию боя, «Императрица Мария» открыла огонь по «Аунни-Аллах». По русскому флагману в этот момент вели огонь не только орудия турецкого фрегата и береговых батарей, но и стоявшего рядом фрегата «Фазли-Аллах».
Все они изрыгали на «Императрицу Марию» поток ядер, но русскому линейному кораблю ничто не могло помешать одержать победу. Уже после его второго залпа на турецком флагмане начался пожар, а после четвертого была сбита грот-мачта. С громким грохотом обрушилась она на мостик фрегата, накрыв своими парусами находившегося там Осман-пашу и сопровождавших его офицеров.
Крик ужаса прокатился по кораблям турецкой эскадры. Никто не знал, жив турецкий адмирал или нет, но сам факт падения его знамени в морские волны стал предвестником надвигающейся катастрофы. С этого момента каждый корабль вел самостоятельную борьбу с русским флотом, а каждый капитан был предоставлен самому себе и принимал решения исходя из собственной оценки обстановки.
Турецкий флот был потрясен несчастьем с «Аунни-Аллах», борта которого все сильнее и сильнее охватывали языки пламени разгорающегося пожара. Однако ни о какой панике в этот момент говорить не приходилось. Подобно хищникам, загнанным в угол и прижатым к стене, турецкие корабли оказывали яростное сопротивление, стремясь подороже продать врагу свои жизни.
Именно в этот момент одно из вражеских ядер угодило в деревянное ограждение на шканцах и пронеслось в нескольких сантиметрах от Нахимова, обдав русского адмирала градом щепок. Угроза жизни адмирала была страшной, но он ничуть не изменился, заглянув в глаза смерти. Продолжая наблюдать за боем, он только недовольно стряхнул впившуюся в рукав щепку и произнес: «Однако!», вкладывая в это слово массу всевозможных оттенков.
– Молодцы на «Константине», как треплют «Навек-Бахри», любо-дорого смотреть! – адмирал в восторге ткнул трубой в сторону вражеского фрегата, который в этот момент взорвался, получив прямое попадание в пороховой погреб.
– Виват, Истомин! А что наши канониры? – Павел Степанович с азартом посмотрел на турецкий флагман, но тот продолжал упрямо цепляться за жизнь. Лишившись мачты, объятый пожаром, он покинул свое место в бою и выбросился на берег.
Едва только борт корабля врезался в песок, как его команда дружно обратилась в бегство. Вместе с матросами флагман в спешке покинули и офицеры, бросив на произвол судьбы раненого Осман-пашу.
Словно пытаясь реабилитироваться перед любимым адмиралом, канониры «Марии» обрушились на «Фазли-Аллах», на котором уже после первого залпа были сбиты многие паруса и возник пожар.
– Да это наш бывший «Рафаил»! – воскликнул Нахимов, указывая на «Фазли-Аллах». – Бейте его, ребята, изменника! Такие корабли в плен не брать! Нам трусы не нужны!
И выполняя наказ командира, пушкари флагмана за считаные минуты вычеркнули фрегат «Фазли-Аллах» из состава турецкого флота. Объятый пламенем, он погрузился на мелководье и к концу дня сгорел дотла.
Такая же участь постигла и другие корабли османского правителя. «Великий князь Константин» и «Париж» метким огнем уничтожили несколько фрегатов и корветов противника. Все они или погибли от взрывов пороховых погребов, или выбросились на берег, спасая свои драгоценные жизни.
Оставшиеся линейные корабли «Чесма», «Ростислав» и «Три святителя» вели борьбу с береговыми батареями противника. Имея значительный орудийный перевес над противником, русские корабли медленно, но верно привели их к полному молчанию.
Когда к Синопской битве подошел отряд пароходофрегатов под командованием вице-адмирала Корнилова, сражение уже было выиграно. На их долю досталась лишь борьба с двумя береговыми батареями, которые они быстро уничтожили огнем своих орудий.
Не остались без дела и два фрегата «Кагул» и «Кулевчи», которые на протяжении всего боя готовились отразить нападение турецких пароходов на корабли черноморцев. Несмотря на преимущество неприятеля в скорости, они были готовы закрыть собой путь врагу, но этого не понадобилось. Британский капитан «Таифа» предпочел скорее бежать с поля боя, чем попытаться нанести урон русским кораблям благодаря быстрому ходу своего судна.
Второй турецкий пароход «Эркиле» попытался прорваться вслед за «храбрым» Слейтоном, но был потоплен огнем русских фрегатов.
Из-за многочисленных взрывов и пожаров, что возникли на борту турецких кораблей, вся Синопская бухта была объята пламенем и дымом. Языки огня были такими сильными и мощными, что дувший с моря ветер перекинул искры на берег, и вскоре весь город запылал. Для спасения Синопа от огня Нахимов приказал отправить на берег матросов с кораблей, и победители пришли на помощь побежденным. Вместе с горожанами они весь день и всю ночь тушили пожары и оказывали помощь раненым и пострадавшим от обстрела. В их числе оказался и турецкий адмирал, которого с горящего корабля сняли русские матросы. Превозмогая боль в раненой ноге, Осман-паша отдал Нахимову свою саблю и признал себя побежденным.
Синопская битва потрясла Европу, но англичане не были бы самими собой, если бы не сумели извлечь выгоду из чужого горя. Уже на другой день после известия о русской победе Лондон и Париж лицемерно заявили, что русский медведь не сегодня-завтра захватит беззащитный Стамбул, и громогласно объявили, что готовы защищать Турцию всеми своими силами.
После гибели флота турецкий султан был готов от страха целовать руки своим европейским «спасителям», которые, пользуясь моментом, ввели свои корабли сначала в Мраморное, а затем и в Черное море.
Появление военного флота третьей державы в Черном море противоречило всем договорам по проливам. Это вызвало бурный протест Петербурга, который ведущие страны Европы нагло проигнорировали. Англичане и французы по причине открытой «русской угрозы» Босфору и Дарданеллам, а австрийцы, по причине введения русских войск в Дунайские княжества.
Приближался момент истины, который должен был назвать друзей и врагов Российской империи на континенте.

Глава IV
Сговор императоров

Для канцлера Нессельроде новый, 1854 год был самым черным годом в его длинном списке беспорочного служения государю императору. И дело было совсем не в том, что какой-то ловкий царедворец стал подкапываться под Карла Васильевича, ведь за долгое время своей карьеры канцлер извел всех потенциальных конкурентов за право шептать в ухо императору. Просто Нессельроде пожинал обильные плоды «черной» неблагодарности на той ниве, на которой он трудился не покладая рук, не зная усталости. И называлась эта нива дипломатией, а если точнее, дипломатическими отношениями с венским двором. Не было в истории русских дипломатических отношений с Австрийской империей человека, который столько сделал для правителей Вены, сколько Карл Васильевич Нессельроде. Денно и нощно, подобно рабу на галерах, трудился канцлер над сближением Российской империи с Австрией и Пруссией. Этой навязчивой идее было посвящено само существование Карла Васильевича, видевшего в союзе трех императоров залог и процветание русского государства. Страсть к реализации этого проекта была столь поглощающей, что ради ее осуществления Нессельроде был готов пожертвовать многим, в том числе и интересами государства, которое он представлял.
Когда в конце сороковых годов вспыхнули революционные события в Австрии и Пруссии, здравый смысл подсказывал, что Россия не должна вмешиваться в события в соседних государствах. Память о Венском конгрессе, на котором победительница Наполеона оказалась в полной изоляции вчерашних союзников, просто взывала к этому. Господь Бог воздал по заслугам изменчивым австрийцам и пруссакам, и русский император должен был приказать поставить кресло в ложе, из которой было бы удобно наблюдать за развалом соседей. И в нужный момент, когда все рухнет, объявить свои исконные права на Галицию, а если повезет, то и на Восточную Пруссию, и ввести на эту территорию свои войска. Это был самый простой и эффективный ход, который не только раз и навсегда решал вопрос о воссоединении русских земель, но позволял более самостоятельно решить «восточный» вопрос. Тем квазигосударствам, что возникли бы на месте Австрийской империи и Прусского королевства, лет пять-десять было бы не до судьбы Османской империи и находившихся под ее властью славян. Божьим промыслом императору Николаю открывалась дорога к освобождению Балкан от турецкого ига и решению проблем с проливами, но все это пошло прахом благодаря трудам Нессельроде.
Подобно пчеле канцлер жужжал и жужжал над ухом государя, убеждая его в необходимости спасения августейшего брата, жарко уверяя его в том, что венский двор не останется в долгу. Чего только не было сказано и обещано в те критические дни, когда вся Венгрия пылала, объятая революционным огнем, а Берлин вышел на баррикады! Подобно человеку, сорвавшемуся с высоты, Вена громко взывала к Божьей милости и милости русского императора, который отдал приказ князю Паскевичу оказать военную помощь против повстанцев.
С этих ужасных событий прошло всего пять лет, но этого времени оказалось вполне достаточно, чтобы у венского императора наступила полная амнезия. Мягко упав после страшного падения и усиленно почесывая ушибленное место, Франц-Иосиф, а точнее сказать, министр Буоль двинул свой дипломатический корабль прежним курсом канцлера Меттерниха. Вначале это проявлялось несогласием с вводом русских войск в Дунайские княжества, а потом, по мере нарастания обострений между Россией и Францией и Англией, Вена потребовала от Николая немедленного выведения армии Горчакова.
Если бы все происходило исключительно на уровне господ дипломатов, это было еще полбеды. Однако для придания веса своим словам «верный Фриц» вдруг неожиданно загремел и забряцал оружием, что вызвало сильнейший шок у канцлера Нессельроде. Проведя неспокойную ночь и напившись валерьянки, он отправился на доклад к государю. Для престарелого канцлера этот доклад был сравним с библейскими казнями египетскими. Как он только не юлил и не изворачивался, разъясняя Николаю столь странный пассаж австрийского императора! Чем он только не объяснял неблагодарную позицию Вены, посмевшую укусить «руку дающего»! Чего он только не придумывал вплоть до неточного перевода – и гроза миновала! К огромному разочарованию многочисленных завистников, опростоволосившийся канцлер все-таки остался на своем посту, но с неожиданным пассажем Вены нужно было что-то делать.
После того как англо-французская эскадра ввела свои корабли в воды Черного моря, следующий шаг в отношении великих держав был прост и понятен. Либо разрыв дипломатических отношений между Петербургом и Парижем с Лондоном, либо объявление войны. В этом положении необходимо было до конца выяснить позицию Австрии – на чьей стороне окажется венский двор в грядущем противостоянии «медведя и крокодила». С этой целью в Австрию был отправлен граф Алексей Орлов, который пользовался чуть меньшим доверием у государя, чем светлейший князь Меншиков. Кроме этого фактора, Алексей Орлов являлся полной противоположностью Александра Сергеевича в плане ведения переговоров. Если светлейший князь в переговорах с турецким султаном делал ставку на запугивание и стуканье кулаком по столу, Орлов предпочитал тактику посулов и уговоров.
Прибыв в Вену, он сразу встретился с рядом военных и чиновников из так называемой «русской партии», считавших, что только союз с Россией спасет Австрийскую империю от новых потрясений, как революционных, так и демократических. Под последними подразумевались сторонники конституционной монархии, которые пять лет назад предлагали свои методы спасения престола Габсбургов.
Все они дружно заверили графа в неизменности своих позиций, но, к огромному сожалению, к их мнению не прислушались ни император Франц-Иосиф, ни министр-президент Буоль. Равно как и находившийся в отставке Меттерних, советам которого они продолжали следовать. Все трое считали, что государственным интересам австрийской империи грозила большая опасность со стороны соседей, как с востока, так и с запада. Из-за действий России на Дунае Вена видела угрозу своему влиянию на Балканах, где Австрия претендовала на боснийские земли турецкой империи, а со стороны Парижа нависла опасность вторжения французской армии в итальянские владения империи – Ломбардию и Венецию, с целью их отторжения.
Зная это, граф Орлов намеревался предложить австрийскому императору твердые гарантии помощи на случай нападения французов на Австрию в обмен на нейтралитет войск Вены в войне с Турцией. Предложение было разумным, так как действовать на два фронта сразу у французского императора не было сил и возможностей, при всех его неуемных амбициях. Орлов очень надеялся на разумность австрийского императора, но так и не дождался ее.
На первой встрече с посланником русского царя Франц-Иосиф был сама любезность. Он учтиво говорил с графом обо всем, но едва разговор начинал касаться политики, император неизменно уходил от него в сторону.
Полностью карты были раскрыты на второй, главной встрече, на которой кроме императора присутствовал и Буоль. Оба австрийца, внешне сдержанные, были исполнены скрытой неприязни к русскому императору, что Алексею Орлову было совсем нетрудно заметить.
Чем больше Орлов говорил с императором, который в основном сам вел переговоры, тем понятнее становилось, что толку от его визита в Вену не будет никакого. Австрийского императора интересовали не столько гарантии Николая на случай нападения французов на Ломбардию, сколько страх не получить свой кусок пирога в случае развала Османской империи. Слова Орлова о том, что император согласен на присоединение Боснии к Австрийской империи, только еще больше разозлили Франца-Иосифа. Как выяснилось, он хотел видеть под своим скипетром не только Боснию с Герцеговиной, но и Сербию, Черногорию, Валахию, Болгарию и Грецию. Все слова о том, что это православные народы и русский император является их духовным покровителем, австрийской стороной не принимались во внимание. Вена хотела установить полный контроль над всеми Балканами и не желала ничего слышать о панславизме. Франц-Иосиф видел в этом движении серьезную опасность для своих славянских поданных, чехов, словаков и галичан.
Кроме этого, чуткое ухо Орлова уловило личную неприязнь молодого австрийского императора к русскому царю. За все время переговоров тема венгерского восстания ни разу не была поднята или задета. Отправляя графа в Вену, Николай строго запретил ему говорить об этом, полагая, что напоминание о благодеянии только ожесточит сердце австрийского монарха. Алексей Федорович в точности исполнил предписание своего государя. В разговоре с австрийским императором Венгрия ни разу не была упомянута, но дух неоплаченного долга незримо присутствовал во время всех его бесед в Вене. И неизвестно, что больше ожесточало сердце венского правителя – упрек в забывчивой неблагодарности или его отсутствие. «Верный Франц», как некогда подписывал свои письма молодой император своему августейшему брату, считал, что в сложившейся ситуации Австрии выгоднее принять сторону Парижа и Лондона, чем поддержать русских. В этом его поддерживал Буоль, в этом его поддерживал Меттерних, к этому его толкало ущемленное эго, так до конца и не оправившееся от страха и ужаса от венгерских событий.
Все было ясно и понятно, но, следуя привычной иезуитской логике европейской политики, Франц-Иосиф решил виновном в своем отказе сделать русского царя. Якобы именно он своими необдуманными и варварскими поступками смог развалить Турецкую империю и породить хаос в Европе, заставив молодого правителя ответить черной неблагодарностью за былую добродетель. Переворачивать все с головы на ноги ради собственной выгоды – этому австрийских монархов учили с младых ногтей, и для Франца-Иосифа представить русского царя просвещенной Европы алчущим чужой земли монстром не составило большого труда.
– Надеюсь, что вы не станете отрицать, граф, что переход русскими войсками реки Прут без объявления войны – это открытый вызов всей устоявшейся после Венского конгресса европейской системе. Каждая из империй, подписавших главный акт конгресса, гарантировала учитывать интересы других держав, и это долгое время не допускало возникновения большой войны между ними. Теперь Россия открыто нарушила эти священные принципы политического баланса, и ее действия не могут остаться без последствий! – гневно выговаривал Орлову австрийский император, стремясь вызвать у царского посланника чувство вины.
– Эти действия были вызваны не желанием оккупировать или аннексировать земли княжеств, а были предприняты с целью оказать давление на турецкого султана. Мой государь неоднократно говорил вам об этом как через нашего посла в Вене господина Мейендорфа, так и в личных посланиях. Все то время, что наши войска находятся на территориях княжеств, они не предпринимали попыток переправиться через Дунай и продвинуться вглубь турецких владений. Наши войска только отражают атаки турок, и это, на мой взгляд, лучшее подтверждение искренности слов государя императора о незыблемости основ европейской безопасности.
Логика в словах Орлова была железная, но она была совершенно не нужна австрийскому императору.
– Вы говорите, что император Николай не собирается воевать с Турцией и требует от нее только уважения прав и свобод православных подданных султана. Я охотно верю словам своего августейшего брата, но интересы государства вынуждают меня просить у него гарантий по ряду вопросов.
Тут Франц-Иосиф протянул руку в направлении все это время молчавшего Буоля. Назначая Орлову встречу, австрийский император взял его с собой в качестве не столько советника и собеседника, сколько духовной поддержки. Как ни храбрился и ни пыжился повелитель двуединой империи, страх перед русским царем у него присутствовал.
В руках у Буоля была кожаная папка, которую он передал своему императору по первому взмаху его руки.
– Мы хотим услышать от вашего императора следующие подтверждения, – важно произнес Франц-Иосиф и стал зачитывать список из лежавшего в папке листка бумаги. Из-за сильного напряжения в беседе с царским посланником он боялся забыть что-либо из того, что намеревался произнести. – Во-первых, подтверждение сохранения целостности и неделимости Турции и уважение ее государственной независимости. Во-вторых, обещание, что русская армия ни при каких обстоятельствах не перейдет Дунай и не будет пытаться поднять восстание среди православных подданных султана. В-третьих, оккупация Дунайских княжеств русской армией не будет превышать годового срока, по истечении которого они покинут их территорию. В-четвертых, император не будет стараться изменить нынешние отношения между турецким султаном и его христианскими подданными.
Закончив читать, Франц захлопнул папку и вперил пристальный взор в Орлова. В этот момент он напоминал молодого учителя, спрашивавшего урок у своих учеников-первоклассников. Ему очень хотелось заметить на лице Алексея Федоровича хотя бы тень если не страха, то неловкости, но ничего этого не было. Лицо графа Орлова выражало лишь сдержанную досаду, подобную той, которая бывает, когда мэтр пытается растолковать молодому ученику доказательство несложной теоремы.
– Все действия русских войск в Молдавии и Валахии являются наглядным ответом на большинство ваших вопросов. Государь не намерен нарушать целостность турецкого государства, если только оно само не распадется в результате внутреннего конфликта. Дунай был и остается границей продвижения армии генерала Горчакова, и отдавать приказ о его пересечении государь не намерен. Что касается времени пребывания русских солдат в Дунайских княжествах, то здесь все в большей мере зависит от турок, чем от нас. Как только они согласятся учитывать интересы сербов, черногорцев и болгар, наши войска будут немедленно выведены, – с нажимом подчеркнул Орлов. – Государь прекрасно понимает озабоченность вашего величества в отношении княжеств и в знак доброй воли после вывода войск готов поделиться правом протектората над ними. Он согласен на то, чтобы Валахия отошла к Австрии, а Молдавия к России.
Граф учтиво посмотрел на собеседника в надежде, что тот по достоинству оценит щедрый жест русского царя, однако этого не произошло. Франц-Иосиф не проронил ни слова, затягивая до неприличия возникшую паузу. Граф Орлов не страдал комплексами излишней щепетильности и, не получив паса от собеседника, как ни в чем не бывало продолжил разговор.
– По поводу вашего последнего вопроса. Все, что хочет император от султана, – это письменного подтверждения религиозных свобод православных жителей империи, гарантом которых на протяжении столетий являлся русский царь. Как только будет издан такой закон, между нашими странами не будет никаких причин для вражды.
Голос Алексея Федоровича источал сплошное миролюбие, но австрийский император не хотел слышать его.
– Ничего не имею против этого, но где гарантия того, что, проявляя заботу о христианских подданных султана, император Николай в какой-то момент не решится прибегнуть к военной силе ради их защиты? Если восстанет греческая райя, ограничится ли ваш государь одними протестами или ударит кулаком по столу, как это он сделал сейчас? – Теперь в голосе императора был слышен не учитель, а следователь, пытающийся добиться правды от подследственного.
– Тридцать лет назад, во время восстания греков, царь Александр ограничился только одними дипломатическими протестами, но это не спасло греков от турецкой резни. Вспомните, сколько тысяч мирных человек было вырезано только за то, что они носили на груди крестик!
– Исторические аналогии весьма интересны, но сейчас они меня мало волнуют, ибо, отказываясь дать положительный ответ по четвертому вопросу, вы тем самым ставите под сомнение искренность ответов на все остальные! – радостно воскликнул Франц-Иосиф, находя двуличие в ответах Орлова.
– Если бы я был посланцем какого-либо европейского государства, то со всей искренностью заверил бы вас, что мой государь ограничится в отношении турецких христиан только дипломатическим заступничеством. Что русское войско будет стоять с ружьем у ноги в тот момент, когда турки будут убивать и притеснять наших единоверцев. Однако я подданный русского императора, для которого жизнь любого православного христианина важнее каких-либо выгод и благ, который видит смысл своего земного существования в защите всех тех, кого угнетают и притесняют в землях Османской Порты. Поэтому я не могу дать твердых заверений, что ради спасения христианских душ мой государь согласится на роль простого наблюдателя и откажет страждущим людям в благодеянии.
После этих слов графа на лице австрийца разлилась восковая бледность. Скулы его закостенели, губы сжались в тонкую ниточку, а взор заблестел гневным огнем. Напоминание о благодеянии попало точно в глаз, и императору стоило больших трудов внешне оставаться спокойным.
– Браво, браво, прекрасная речь! – с плохо скрываемой издевкой произнес австриец, нарочито вальяжно похлопав в ладоши. – Ваш император наверняка может гордиться таким пылким патриотом, как вы, господин граф, однако я так и не получил точных и ясных ответов на заданные вопросы.
Франц-Иосиф внимательно посмотрел на Орлова, как бы давая ему последний шанс на исправление допущенных ошибок, но слов покаяния не последовало.
– Боюсь, что без согласия государя я не смогу добавить больше, чем я уже сказал.
– Вот это честно и правдиво! – Австриец скрестил руки и завел вверх глаза, как бы собираясь с мыслями, но Орлов хорошо понимал, что это только театральная поза, призванная создать нужный образ.
– Вы были откровенным со мной, господин граф, и я хочу отплатить вам той же монетой. Ни вам, ни мне войны между нашими странами не нужны, однако тот факт, что я не смог получить ответы на интересующие меня вопросы, вынуждает меня защищать интересы моего государства всеми доступными мне средствами.
Фраза, произнесенная австрийским императором, оставляла пространство для маневра путем уступок, но Орлов не стал цепляться за соломинку. Для него конец союза трех императоров был очевиден еще в Петербурге, и в Вену он поехал без всякой надежды на успех, ради того, чтобы иметь чистую совесть перед императором. Поэтому Алексей Федорович не стал больше утруждать Франца-Иосифа присутствием своей персоны в его апартаментах и поспешил откланяться. Следуя «доброй» дипломатической традиции, на прощание граф пожелал крепкого здоровья австрийскому императору и долгих лет процветания его империи.
Орлов еще только покидал Вену, а граф Буоль уже вел доверительную беседу с французским послом в Австрии касательно переговоров императора с Орловым. Испытывая сильнейший страх перед угрозой нападения Франции на итальянские владения Австрии, Буоль спешил заверить посла императора Наполеона, что посланец русского царя получил решительный отпор при венском дворе.
– Прошу довести до сведения вашего императора, что император Франц-Иосиф посчитал недопустимыми любые попытки царя Николая нарушить целостность Турции как государства. Всякая попытка расколоть европейские владения турецкого султана, как военной угрозой извне, так и подстрекательством к внутреннему восстанию, неизменно приведет к большой европейской войне, что, по мнению императора, совершенно недопустимо! – восклицал Буоль, картинно закатывая глаза и стремясь произвести должное впечатление на француза.
Будучи от рождения трусливым и тщедушным человеком, австрийский министр-президент имел гнусную привычку пресмыкаться перед силой и топтать ногами упавшего. Так как император Франц отказался становиться на сторону русских и вопрос о невозможности продолжения союза двух императоров был решен, Буоль не жалел черной краски, пролитой на голову Орлова.
– Ради нарушения баланса в Европе этот Орлов посмел предложить его величеству в качестве платы за поддержку агрессивных планов своего царя Боснию и Герцеговину. Неслыханная наглость! Его императорское величество, конечно, с гневом отказался от столь непристойного предложения и потребовал скорейшего вывода русских войск из Дунайских княжеств. А в случае если русские перейдут Дунай и пересекут Балканы, он готов вести с царем Николаем всеми доступными ему средствами.
– Вплоть до войны? – моментально оживился француз, так как этот вопрос был очень важен для императора Наполеона. Согласно соглашениям с Британией, главной ударной силой в борьбе с русскими должна была быть французская армия, но Наполеон был совсем не против разделить эту весьма сомнительную честь с австрийцами. От возможности принести императору хорошую весть французский посол от нетерпения даже несколько подался вперед, однако Буоль был вынужден его разочаровать.
– Император считает войну с русскими самой крайней мерой из всех возможных и обратится к ней в исключительном случае, – выдавил из себя граф Буоль, ничтожно суетясь.
– Если Австрия объявит войну России, этого будет вполне достаточно, чтобы полностью обуздать агрессивное поведение русского медведя. Против армий трех таких великих держав, как Австрия, Франция и Британия, царь Николай никогда не дерзнет выступить. Для приведения русского царя в чувство австрийскому императору будет достаточно потрясти мечом, не обнажая его при этом, – стал лить лесть француз, но Буоль крепко стоял на своем. Отправляя его к французскому послу, Франц-Иосиф приказал графу добиться гарантий ненападения Франции на Австрию в обмен на помощь в борьбе с русскими на Дунае, но без начала военных действий.
– Император считает, что одного того, что Австрия пошла на разрыв Священного союза трех императоров, будет достаточно, чтобы напугать Николая. Именно французский консерватизм в решении политических проблем, всегда был больше по душе нашему императору, чем азиатская агрессия русских, – вывернулся Буоль, и француз больше не стал продолжать беседу.
В качестве того, что слова австрийского императора не расходятся с делом, сразу после отъезда Орлова из Вены был отдан приказ о переброске австрийских войск в Трансильванию, на границу с Валахией.
Эта весть была доставлена в Петербург одновременно с графом Орловом и наглядно говорила, что кроме турок, англичан и французов у России появилась новая опасность – австрийцы.
Одновременно с приездом Алексея Федоровича из Берлина от Будберга поступило сообщение о том, что в столице королевства ведутся какие-то секретные переговоры прусского правительства с Англией. Что обсуждалось на этих переговорах и к чему стороны пришли, послу достоверно не было известно, но и те сведения, что стали его достоянием, рисовали откровенно неприглядную картину для России. Посланцы туманного Альбиона активно давили на прусский кабинет министров, требуя от королевства беспрекословного соблюдения Пруссией всех параграфов и положений устава общегерманского союзного договора.
Такая щепетильность объяснялась тем, что согласно уставу любое германское государство должно было прийти на помощь другому германскому государству в случае нападения на него третьей страны. Пока русские полки не пересекли границу с Австрией, Пруссия будет честно соблюдать нейтралитет. Но едва начнется война, прусская армия рано или поздно вторгнется в Варшавское княжество или Курляндию.
Узнав об этих происках англичан в близком ему Берлине, государь полагал, что все их хлопоты окончатся пшиком, но он жестоко ошибался. Несмотря на то что наследник русского престола приходился прусскому королю внуком, Фридрих Вильгельм не поддержал своего венценосного зятя в его споре с австрийским императором.
Прусский король остался верен интересам германского союза и отдал приказ на выдвижение германских войск к русской границе. Одновременно с этим в Берлине, Познани и Кенигсберге было объявлено о частичном призыве на военную службу солдат запаса.
После подобного предательства со стороны тестя царь буквально почернел от горя. Он с трудом перенес удар со стороны того, кого по праву считал членом своей семьи. Дабы не дать полякам ни малейшего шанса на новое антирусское восстание, государь приказал отправить дополнительные войска в Царство Польское.
После этих событий казавшаяся невозможной большая европейская война стала приобретать реальные очертания. Закономерным результатом всех событий в центральных империях стал сначала разрыв дипломатических отношений России с Францией и Англией, а затем объявление войны. К подобному шагу русского императора подтолкнуло убеждение, что его европейские противники еще не готовы к началу боевых действий. По мнению Николая, у русской армии был запас времени, чтобы перейти Дунай, разгромить врага и занять Стамбул, после чего можно было возобновлять разговор с французами и британцами. Намечалась грандиозная схватка между сухопутным медведем и морским крокодилом, в которой первый удар наносил крокодил.

Глава V
Испытание на прочность
Начало

Аландские острова, ставшие главной целью похода англо-французского флота в июле 1854 года, представляли собой группу мелких островов вокруг главного острова архипелага, давшего ему название. На острове Аланде находилась крепость Бомарзунд, орудия которой держали под своим прицелом вход и выход из Ботнического залива.
По сути, присутствие русского гарнизона на острове могло оказывать влияние лишь на интересы Стокгольма. После завершения войны 1809 года шведская корона взяла курс на нейтралитет в европейской политике, и балтийская угроза для России сошла на нет. Наглядным примером этого было то, что к началу 1854 года из всех крепостных укреплений были готовы лишь три крепостных башни. Остальные находились в стадии долгостроя.
Командовал аландским гарнизоном полковник Бодиско, в подчинении которого находилось около полутора тысячи человек, частью из которых были добровольцы-финны. По указу императора Александра финское население освобождалось от воинской повинности, но было много желающих поступить на русскую воинскую службу. Из них и был создан финский батальон, входивший в состав гарнизона крепости Бомарзунд.
Артиллерия крепости была под стать самой крепости. Единой системы обороны артиллерийским огнем не было, а из тех пушек, что имелись на острове, добрая половина не имела станков. Ввиду отдаленность крепости и второстепенности ее направления, главное артиллерийское управление не торопилось с их поставкой. В государстве были более важные горячие точки, чем Бомарзунд.
Все это британские дипломаты, всегда сочетавшие дипломатию с разведкой, любезно сообщили адмиралу Непиру перед его отправлением в поход на Балтику. Адмиралтейство щедрой рукой выделило ему восемь линейных кораблей, четыре фрегата и пять паровых судов разных размеров. Когда британская эскадра покидала родные берега, провожать ее на яхте вышла сама королева Виктория, радостно махавшая платком уходящему флоту.
Настроение лондонцев и всех гостей столицы в эти дни было торжественно-радостным. Перед уходом флота английские журналисты подняли победную шумиху по этому поводу. Столичные газеты старались перещеголять друг друга, рассказывая своим читателям о технической отсталости крепостного режима в России. Балтийский флот русских назывался кучей плавающих дров, раскатать которые по бревнышку для самых лучших моряков в мире – плевое дело.
Не было ни одного издания, которое не написало о словах адмирала, которые он произнес, отвечая журналистам на вопрос о его видении предстоящего похода. Согласно им, адмирал пообещал уже через три недели достичь Петербурга и с Божьей помощью взять его. Потом адмирал яростно отказывался от этих слов, но в начале марта 1854 года эти высказывания не сходили с уст англичан. Все, за исключением самого адмирала, ждали скорейшей победы над врагом. Ведь это ему, а не газетчикам предстояло сражаться с русскими дикарями, к которым Непир относился очень настороженно. Он очень боялся, что русские корабли закроют ему проход в Балтийское море и, пользуясь тесниной датских проливов, не позволят ему воспользоваться преимуществом парового флота над парусными кораблями.
К его огромной радости, русские не только позволили ему войти в Балтийское море, но даже не препятствовали проникновению в Финский залив. Полный недобрых предчувствий, английский адмирал приблизился к Кронштадту и стал проводить рекогносцировку.
Благодаря господам дипломатам, он имел приблизительные сведения о силе береговых батарей главной русской крепости на Балтике и намеревался подавить их при помощи дальнобойной артиллерии. Примерный план взятия Кронштадта и уничтожения русского Балтийского флота у Непира уже имелся, но результаты предварительной разведки полностью его перечеркнули.
Посланные на разведки четыре парохода фрегата дружно наскочили на подводные мины, поставленные на северных подступах к Кронштадту. Благодаря тому, что мины Нобиля, на которых подорвались англичане, имели слабый пороховой заряд, пароходы ее величества отделались небольшими пробоинами. Будь на их месте гальванические мины Якоби, все они пошли бы на дно, и балтийский поход закончился бы, не успев начаться.
Однако и то, что произошло, заставило Непира отказаться от мысли штурмовать Кронштадт.
– Я прекрасно понял замысел русских. Они хотят остановить нас при помощи своих мин и огнем крепостных и плавучих батарей Кронштадта нанести нашему флоту существенный урон. После чего русские намерены атаковать нас фронтальным ударом кораблей, находящихся в Кронштадте, и ударом в тыл кораблями, стоящими в Свеаборге. В сложившейся ситуации я не вижу иного выхода, как отступить в связи с неравенством сил. Только прибытие на Балтику французских кораблей позволит мне вернуться к обсуждению вопроса о штурме Кронштадта, – торжественно изрек британский адмирал своим офицерам, и те радостно с ним согласились.
Подрыв сразу четырех пароходов произвел на них сильное впечатление, и при всей своей горячей любви к королеве и Британии на встречу со Старым Ником они не сильно спешили.
После совещания у адмирала английская эскадра покинула Финский залив и до июня бороздила просторы Балтийского моря, срывая торговые перевозки противника и переброску его войск по морю. Когда на Балтике появился французский флот адмирала Парсеваля в составе девятнадцати вымпелов, общая численность британских кораблей возросло до двадцати восьми судов. С такими силами господам союзникам было не страшно сражаться с парусным флотом русских, и адмиралы смело двинулись к Кронштадту.
Приблизившись к главной крепости русских, Непир любезно предложил Парсевалю первому идти на штурм Кронштадта, но тот категорически отказался от такой чести. Рассказы об «адских машинах», притаившихся в морских глубинах, а также вид крепостных укреплений и узость проходов вокруг нее заставили француза вежливо отказать Непиру.
Нисколько не прибавили радости адмиралам и данные разведки, согласно которым, русский флот ждал противника в полной боевой готовности: все корабли были выстроены в три колонны, примерно по тридцать судов каждая.
Учитывая присутствие на борту французских кораблей солдат десанта, можно было попытаться высадить десант на берег, откуда ударом с тыла уничтожить часть береговых батарей, держащих под огнем своих орудий южный проход вокруг Кронштадта, но Парсеваль отказался от этого предложения.
– Мы хорошо знаем, как упорно сражаются русские на своей земле. К тому же они всегда смогут выставить против нас большее число войск, чем то, которым мы располагаем на данный момент.
После этих слов штурм Кронштадта канул в Лету, и союзные флоты принялись курсировать вблизи крепости, пытаясь выманить корабли Балтийского флота для сражения на чистой воде. Этот план едва не сработал. Находящийся в этот момент в Кронштадте император Николай был готов отдать морякам приказ к сражению, однако усилиями адмирала Литке и великого князя Константина Николаевича его удалось отговорить от этой затеи.
Видя, что его действия не находят отклика со стороны кораблей неприятеля, стоявший на шканцах адмирал Непир разразился проклятиями в адрес русских, спрятавшихся за стенами Кронштадта. Вновь состоялась встреча двух командующих для выработки дальнейшего плана действий.
– Мой император не простит мне того, что весь поход нашего флота сведется к уничтожению рыбацких шхун местных чухонцев и безрезультатному обстрелу вражеского берега. Если нельзя взять Кронштадт, то нам следует нанести неприятелю урон в другом месте. Например, ударить по Свеаборгу, – предложил француз, но Непир не согласился с ним.
– В Свеаборге стоят корабли русских, и ударь мы по нему сейчас, то можем оказаться между двух огней. На месте русских я обязательно бы ударил в спину нашим флотам всеми силами Кронштадта.
– Ну а что вы скажете относительно Ревеля и Риги? Там нет русских кораблей.
– Зато есть хорошие крепостные укрепления.
– Вы боитесь, что ваше адмиралтейство спросит с вас за чрезмерный расход пороха? – с плохо скрываемым ехидством спросил француз. – Лично у меня приказа экономить порох и ядра нет.
– У меня тоже, но есть инструкция, согласно которой я могу атаковать указанные вами порты только в одном случае: когда Пруссия открыто выступит на нашей стороне и ее войска вторгнутся в Курляндию и Лифляндию.
– Проклятая политика! Она вечно диктует нам, что делать, при этом оставаясь в стороне от поля сражения. Что же нам придется доложить нашим монархам по итогам балтийского похода? Чем оправдать потраченные нами средства? – Парсеваль задал вопрос не в бровь, а в глаз, но у Непира имелся запасной вариант.
– Есть одно место, взятие которого не только полностью оправдает наш поход, но и поможет большой политике.
– Интересно знать, где оно находится? Надеюсь, что это не Копенгаген? – встрепенулся француз, вспомнив тот ужасный фейерверк, что устроил британский флот, спаливший всю датскую столицу во время уничтожения датского флота.
– Нет, это крепость Бомарзунд на Аландских островах. Справиться с ее гарнизоном нам не составит большого труда.
– Но чем эта крепость может повлиять на большую политику? – недоуменно спросил Парсеваль.
– Тем, что ранее она была владением шведской короны. Выбив русских с островов, мы вернем их в юрисдикцию Стокгольму и тем самым заставим короля Оскара присоединиться к нашей коалиции. Так мы оттянем на Балтику значительные силы русских, которых им может не хватить на Дунае или Кавказе. У шведского короля сильный флот, вот пусть он штурмует Свеаборг, а если захочет, то и Кронштадт.
– Да, политика – тонкая штучка, – с пониманием произнес француз. – Но все равно я предпочитаю открытый поединок.
– Каждому свое, – философски изрек Непир, и корабли легли на обратный курс.
Первыми к островам пришли паровые корабли под командованием капитана Хала. Третьего июля они подошли к батарее капитана Теше и орудиями трех пароходов принялись ее громить. Весь бой длился около девяти часов и закончился в два часа ночи. Англичане не жалели снаряды, но так и не смогли полностью уничтожить русские укрепления.
Ответным огнем с берега были повреждены все три английских корабля. Особенно на них пострадала орудийная прислуга, чьи ряды были основательно выбиты огнем залегших за батареей гренадеров. Укрывшись за камнями, те вели прицельный огонь по амбразурам вражеских кораблей.
Разозленный Халл отвел свои пароходы в открытое море и стал дожидаться главных сил союзников. Тем временем полковник Бодиско отправил царю рапорт о появлении вражеского флота и просил оказания помощи. В ответ император послал гарнизону свое благословление, произвел Бодиско в генерал-майоры и пожаловал каждому солдату по два рубля серебром.
Ободренный вниманием государя, гарнизон Бомарзунда приободрился и был готов биться до последней капли крови. Сражение началось тринадцатого августа, когда французский десант под командованием генерала Барагэ д’Илье начал высаживаться на берег.
Его прикрывали своим огнем все союзные корабли, общее число которых достигало сорок вымпелов. Все они находились вне зоны ответного огня крепостных орудий, но и в этой схватке русские артиллеристы смогли нанести урон врагу. Увидев, что один из пароходофрегатов сел на камни у берега, крепостные канониры пошли на опасный шаг. Рискуя разрывом стволов, они увеличили пороховой заряд вдвое допустимого и смогли повредить застрявший на камнях корабль противника.
В панике, чтобы облегчить пароход и поскорее сняться с камней, экипаж выбросил за борт все орудия и ядра, но это ему не помогло. Девять ядер угодило в борт корабля, надолго выведя его из боевого состава британского флота.
Другим неприятным проявлением русской смекалки стал тот факт, что крепостные канониры установили стволы орудий на деревянные колоды вместо отсутствующих станков и огнем своих пушек повредили еще один английский пароход. В отличие от предыдущего парохода, его спасло то, что он имел ход. Попав под обстрел и получив несколько пробоин, он смог выйти из зоны обстрела, но вскоре был вынужден остановиться. Вода активно проникала через пробоины в трюм, и весь экипаж усиленно работал на помпах.
Несладко пришлось и французским солдатам, высадившимся на берег. От огня гренадеров сильно пострадал их передовой отряд, в котором оружейным огнем были выбиты почти все офицеры. Только установив на берегу осадные батареи, французы приступили к штурму укреплений форта, но не тут-то было.
Метким орудийным огнем русские артиллеристы уничтожили все осадные орудия, и если бы не поддержка со стороны флота, французские солдаты не могли бы наступать. Сначала союзники подавили северный фланг русской обороны – башню Нотвик. В результате непрерывной бомбардировки они пробили брешь в крепостной стене, через которую ворвались французские солдаты и пленили гарнизон башни.
Затем наступил черед главной башни форта Бреннклинт, обороной которой руководил капитан Теше. В течение всего дня и наступившей белой ночи гарнизон храбро оборонял башню, отбивая атаку противника за атакой. От непрерывного обстрела в башне возник пожар, который и стал причиной ее гибели. Во время очередной атаки, когда французам удалось ворваться в укрепление через стенные проломы, объятая огнем кровля рухнула, огонь попал в пороховой погреб, и башня взорвалась.
Бои за Бомарзунд продлились до шестнадцатого августа, когда все крепостные орудия были приведены к молчанию и комендант Бодиско приказал спустить крепостной флаг. Часть солдат гарнизона не согласилась с приказом генерала и, взяв знамя, чтобы оно не досталось врагам, пойдя в штыковую атаку, пробились через ряды осаждавших крепость французов.
Горстка людей, не желавшая сдаваться, отбила у неприятеля шлюпки и переправилась через залив в Финляндию. Остальные, следуя приказу коменданта Бодиско, сложили оружие и были уведены в английский плен. Всего по итогам боев у русских погибло пятнадцать человек, и семьдесят один был ранен, тогда как потери одних только французского десанта исчислялись полутора тысячами человек.
Желая приумножить свою воинскую славу, вслед за Аландами Непир предложил атаковать финский порт Або, но получил вежливый отказ у французов. Генерал Барагэ д’Илье заявил, что не намерен рисковать своими десантниками в такое время года, и на этой балтийской кампании была поставлена жирная точка. Следуя приказу своего императора, Парсеваль увел французскую эскадру в Шербур, предоставив Непиру в одиночку вести обстрел и блокаду финской территории.
Для французских моряков балтийский поход закончился благополучно. Их «героизм» при штурме Бомарзунда был щедро вознагражден императором, для которого любая «победа» в военном бюллетене была на вес золота. Только так можно было поддержать тот шовинистический угар, который охватил простых французов с началом войны против России. Публике нужны были победы и герои, и император умело являл их. За свои подвиги генерал Барагэ получил чин маршала и звание сенатора, адмирал Парсеваль орден, а вот адмирал Непир подвергся обструкции.
И напротив, среди британцев уничтожение Бомарзунда было расценено как откровенная неудача. Выдав адмиралу аванс доверия, публика жаждала услышать вести об уничтожении Кронштадта, сожжении Зимнего дворца и увидеть в качестве боевого трофея части Медного всадника. Не получил адмирал поддержки и со стороны лорда Пальмерстона. Шведский король отказался менять свой нейтралитет на Аланды, и вождь вигов отвернулся от Непира. Как ни оправдывался адмирал перед морским министром, как ни взывал к разуму политиков, все было напрасно: его флот был распущен, а сам он был списан на берег, где подвергся травле со стороны газетчиков. Свою долю в это дело внесла и королева Виктория, зря махавшая платком уходящей в поход эскадре.
Ничуть не лучше был поход британских кораблей к берегам Белого моря. В связи с тем, что главные силы британского флота были задействованы на Черном и Балтийском море, адмиралтейство было вынуждено отправить на Русский Север всего три корабля, два из которых являлись паровыми. Командовавший эскадрой капитан Эрасмус Омманей должен был захватить Архангельск и уничтожить приморский городок Онегу.
Прекрасно зная, что на Белом море нет военного флота, Омманей клятвенно заверил первого лорда адмиралтейства Джеймса Грейама, что британский флаг будет развеваться над Архангельском, после чего отправился в путь.
До Белого моря корабли ее величества королевы Виктории добрались без особых трудностей, но потом начались проблемы. И заключались они не в том, что дорогу к Архангельску им вдруг преградили русские корабли. Неожиданно выяснилось, что бардак имел место и в самом лучшем флоте мира. Составители лоции Белого моря черным по белому написали, что осадка кораблей, идущих к Архангельску, не должна превышать тринадцати футов, тогда как осадка судов, находящихся под командованием Омманея, превышала пятнадцать футов.
Стоя на мостике, несчастный капитан рвал на себе волосы и ревел подобно белуге, но ничего сделать не мог. Порт Архангельск с его богатыми припасами и товарами, равно как и городок Онегу ему не суждено было покорить. Пушки его пароходов не могли достать до берега, а высадка десанта из состава команды была равноценна самоубийству.
После неудачи с захватом складов Архангельска остро встал вопрос с углем. Два из трех кораблей у Омманея были паровыми, и запас топлива у них уменьшался на глазах. На случай непредвиденных обстоятельств адмиралтейство заказало для эскадры Омманея два парохода, груженных углем, которые должны были прибыть в Тронхейм. Однако появление их на севере ожидалось не ранее начала октября.
Единственным выходом из создавшейся ситуации для капитана Омманея представлялся захват Соловецкого монастыря в качестве базы для будущей кампании. Положение монастыря было очень выгодным, а захват его, по мнению британских моряков, не представлял большой трудности.
Появление врага в Белом море не осталось без внимания со стороны русских властей. Пока англичане занимались промерами, вся Архангельская губерния была приведена в боевую готовность. Все гарнизоны на Двине и побережье стали усиленно вооружаться, не остался в стороне и Соловецкий монастырь. Туда по распоряжению губернатора были отправлены две пушки с запасом пороха и ядер, вместе с орудиями малой мощности, способными отразить атаку противника.
Именно эти орудия и сыграли главную роль в отражении нападения англичан на монастырь в средине июля 1854 года. Когда два паровых корабля подошли к островам и безо всяких переговоров начали обстреливать монастырь, огонь замаскированной батареи быстро сбил спесь с англичан. Особенно помог в этом деле удачный выстрел, после которого у винтового корвета «Миранда» появилась пробоина, и тот быстро ретировался с поля боя.
На другой день англичане прислали парламентеров с предложением сдаться, на что архимандрит ответил отказом. Мощные стены монастыря надежно защищали монахов от вражеских ядер, а имеющаяся артиллерия позволяла отбить вражеский десант.
В отместку озлобленный Омманей отдал приказ о начале бомбардировки монастыря, которая продолжалась ровно девять часов. Наблюдая в подзорную трубу за тем, как снаряды падали на стены и крыши монастырских строений, британский капитан испытывал наслаждение. Обстрел велся с противоположного места, где находилась русская батарея, и ничто не могло помешать англичанам творить свое возмездие.
Единственными защитниками монастыря стали птицы с прибрежных островов. Испуганные выстрелами, они стаями взмыли в небо, и палубы английских кораблей быстро покрылись густым слоем помета. Крики чаек и град помета заставили капитана ретироваться со шканцев в каюту. Оттуда через иллюминатор он продолжил наблюдение за непокорной крепостью. Час проходил за часом, от непрерывной канонады обитатели монастыря должны были сойти с ума от страха и выбросить белый флаг, но этого не происходило.
Старший помощник несколько раз подходил к Омманею, спрашивая капитана, не пора ли прекратить обстрел, но тот был неумолим. Не отрываясь от иллюминатора, он попил чай, а затем и пообедал стоя на ногах, подобно Александру, Цезарю и герцогу Веллингтону, не желая пропустить долгожданного мига торжества. Омманею все казалось, что еще немного, и проклятая русская твердыня падет, но этого так и не случилось.
К исходу девятого часа старший помощник доложил, что корвет истратил две трети запаса пороха и ядер, и капитан должен был признать свое поражение. Обрушивая проклятия на головы русских монахов, которые, по твердому убеждению Омманея, были наверняка глухими, командующий эскадры дал приказ отступать. Вся тяжесть его праведного гнева обрушилась на жителей городка Кола, отказавшихся признавать над собой власть британской короны.
«Если туземцы вас не понимают, говорите громче и как можно тверже», – гласило главное правило общения британских колонизаторов с жителями Африки, Азии, Австралии и Новой Зеландии. Русские, согласно расистским взглядам островитян, были ничуть не лучше южных туземцев, а их природное упрямство ставило их вне всяких рангов для аборигенов. По этой причине капитан Омманей с легким сердцем отдал приказ об уничтожении Колы.
Свыше четырех часов англичане обстреливали город бомбами, гранатами, раскаленными ядрами и пулями с зажигательным составом, от которых город полностью сгорел. Когда же англичане решили высадиться и пограбить развалины города, то наткнулись на ожесточенное сопротивление со стороны инвалидной команды под руководством лейтенанта Бруннера.
Получив третью звонкую оплеуху, Омманей приказал бомбардировать Колу в течение четырнадцати часов, после чего скрылся. Город прекратил свое существование, но этот факт не принес большой радости британскому капитану. Подобно адмиралу Непиру, он не получил за свое «геройство» награду и был временно списан на берег, как не оправдавший возложенных на него надежд.
Насмешница-судьба зло обошлась с двумя английскими флотоводцами, но куда более несправедливой она оказалась к адмиралу Прайсу, который вместе с французом Фебврье-Депуантом привел союзную эскадру к берегам Камчатки.
После завершения Опиумной войны с Китаем британские власти с вожделением поглядывали на русское побережье Тихого океана и в особенности на Камчатку. Огромная территория имела чисто номинальную армию численностью чуть более двух сотен человек. Захватить ее для британского флота было простым делом, и едва война была официально объявлена, к берегам Камчатки подошла объединенная эскадра. В ее состав входили четыре фрегата, один бриг и один пароход с десантом на борту. Обычно прижимистые на своих людей, англичане послали на покорение Камчатки целый Гибралтарский полк. Лондон не собирался давать Парижу укрепиться в этой части тихоокеанского побережья.
Находясь в полной уверенности, что Петропавловск на Камчатке у них почти в кармане, британские моряки не слишком торопились к его берегам. Плыли они ни шатко ни валко, что в конечном счете и стало причиной их поражения в этой кампании. Предупрежденный гавайским королем о намерениях англичан напасть на Камчатку, губернатор Петропавловска затребовал помощь и получил ее перед самым прибытием вражеского флота. Героическими усилиями гарнизона и жителей Петропавловска были созданы оборонительные укрепления и береговые батареи, на которых разместили часть пушек, снятых с фрегата «Аврора» и транспорта «Диана».
Объединенный флот противника появился у берегов Камчатки в самом конце августа, а первого сентября англичане и французы предприняли штурм Петропавловска. Суть его заключалась в том, чтобы огнем с кораблей уничтожить береговые батареи, закрывавшие вход в Авачинскую бухту, и высадить на берег десант.
После ожесточенной перестрелки противник смог привести к молчанию две батареи и сразу после этого высадил десант. Французские солдаты смогли захватить Кладбищенскую батарею, но едва только они подняли над ней флаг, как фрегат «Аврора» обрушил на них град ядер, нанеся им существенный ущерб.
Вместе с русскими ядрами на головы французов обрушились и английские бомбы, которые британские комендоры выпустили по ошибке. Все это вызвало такую сильную панику среди солдат противника, что, когда рота солдат и казаков, брошенная губернатором Завойко в контратаку, приблизилась к батарее, французы в панике ретировались.
Повторно Петропавловск подвергся атаке через четыре дня, после того как от американских матросов узнали о тропинке, по которой можно было обойти Никольскую сопку и захватить город ударом с тыла.
На расчистку дороги для десанта англичане и французы бросили все свои силы и, несмотря на мужество и героизм защитников батареи Смертельной, смогли заставить ее замолчать. В общей сложности на берег было отправлено около девятисот британских пехотинцев. С развернутым знаменем, под барабанный бой они сошли на берег, поднялись на сопку и предприняли попытку захвата Петропавловска. Едва наблюдатели доложили генералу Завойко о том, что англичане взбираются по Никольской сопке, он снял с батарей всех, кого только можно было, добавил все имеющиеся у него резервы, и триста пятьдесят человек устремились в контратаку. Завязалась рукопашная схватка, в которой, несмотря на численный перевес, англичане были жестоко разбиты. Спасаясь от русских штыков, многие из гибралтарцев прыгали в обрывы высотой около тридцати метров и разбивались насмерть.
Действия пехотинцев были поддержаны огнем Озерной батареи, чьи залпы картечью сломили гордый дух сынов коварного Альбиона и обратили их в повальное бегство. Свыше четырехсот человек погибли у англичан в этот день, тогда как потери русских равнялись тридцати шести солдатам.
Вечером того же дня, видя крушение всех своих надежд по захвату Камчатки, объятый гнетущим предчувствием грядущего гнева адмиралтейства и бичевания со стороны британских журналистов, несчастный адмирал Прайс застрелился в своей каюте. Конечно, благородные британские моряки поспешили заявить своим французским союзникам о трагической случайности, но в нее никто не верил, так как это было неправдой.
Еще раз позорную неудачу у берегов Камчатки объединенные силы союзников потерпели летом следующего года, когда явились с большим количеством вымпелов для сатисфакции за прежнюю неудачу. К своему огромному разочарованию, на месте города они обнаружили пепелище, не позволяющее думать о возможности высадки в Авачинской губе.
По состоянию пепла англичане определили, что русские совсем недавно покинули Петропавловск, и бросились за ними в погоню. Русскую эскадру со всеми жителями и защитниками Петропавловска они настигли в заливе Де-Кастри. Пока разведчики ждали прибытия главных сил, русские моряки под покровом темноты выскользнули из бухты и отправились к Татарскому проливу на севере Сахалина.
Согласно тем картам, что имели британские и французские адмиралы, Сахалин не являлся островом, и объединенный флот союзников долгое время поджидал русские корабли у выхода из залива Де-Кастри. Только из газет британское адмиралтейство узнало, что Сахалин – остров и что русские корабли благополучно достигли устья Амура, где создали новый город-порт Николаевск. Разразился грандиозный скандал. Британские журналисты еще долгое время напоминали о нем лучшему флоту в мире, не в силах забыть и простить столь ужасный географический конфуз.
Не улыбалось счастье объединенным европейским силам и по другую сторону Тихого океана, на Аляске. Так и не сговорившись о цене с представителями лондонского Сити, первый лорд британского адмиралтейства не стал посылать английские корабли в набег на русские владения в Америке. Королевская казна посчитала, что невозможно организовывать столь дорогостоящую экспедицию ради обогащения несговорчивых купцов и банкиров.
Захват столицы Аляски, города-порта Ново-Архангельска, был поручен французам, которые подобно шакалам подбирали все, что плохо лежало. С этой целью из объединенной эскадры, идущей на Камчатку, был выделен двадцатишестипушечный французский корвет «Тритон» с десантом на борту. Покинув перуанский порт Кальяо, он двинулся вдоль побережья на север, благополучно достиг берегов Мексики в районе Акапулько и после короткой передышки направился в залив Нутка у острова Ванкувер. Разрешение на заход в британские территориальные воды французского военного корабля было заранее отправлено генерал-губернатору Канады, и «Тритона» ждали с распростертыми объятиями.
Противостоять боевому кораблю и двум батальонам пехоты жители Ново-Архангельска, чья воинская сила не достигала сотни человек, вряд ли могли. А уничтожить все компанейские суда и разрушить до основания столицу Аляски для французского корвета было делом одного-двух дней. Ничто не могло спасти жемчужину Русской Америки от вражеского порабощения, но Господь не допустил этого. Когда до форта Виктория оставалось всего два дня пути, разразился страшный шторм, погубивший «Тритона» со всей командой и десантом на борту.
Лишь два человека чудом достигли американского берега и поведали миру о печальной судьбе императорского корвета.
Гибель «Тритона» нанесла непоправимый урон планам объединенной Европы. Падение Ново-Архангельска должно было вызвать восстание индейского племени тлинкитов, длительное время воевавшего с русскими поселенцами, но каждый раз терпевшего поражение. Наученные прежним горьким опытом, индейские вожди не стали вновь пытать воинское счастье в одиночку. Единственным индейцем, который польстился на щедрые посулы агентов Гудзонской компании, был вождь Сломанное Перо, у которого были свои старые счеты с русскими. В обмен на порох и ружья он был готов напасть на редут Якутат, находившийся к северу от столицы Русской Америки. Сил его племени вполне хватало для того, чтобы справиться с тридцатью пятью русскими и алеутами, составлявшими на этот момент гарнизон редута.
Чарли Захария очень надеялся, что захват Якутата, славившегося своими бобровыми запасами, подтолкнет к активным действиям других индейских вождей, но этим мечтам не суждено было сбыться. Среди индейцев нашлись «доброжелатели», которые сообщили русским о тайных визитах к ним британского агента, и губернатор Аляски Розенберг незамедлительно предпринял нужные контрмеры. Он пригласил на празднование Ивана Купалы всех индейских вождей, в том числе и Сломанное Перо, пообещав им хорошие подарки. Подобная практика была широко известна вождям тлинкитов и ни у кого из них не вызвала подозрение. Почему не получить подарок ради сохранения мира между русскими и колошами!
Вожди действительно получили подарки, за исключением Сломанного Пера. Он был арестован и посажен в крепостную тюрьму за драку, в которую его втянули несколько алеутов. Два десятка индейцев попытались под покровом темноты пробраться в крепость и освободить своего вождя, но часовые были начеку и вовремя подняли тревогу.
Нападение индейцев было отбито с большим для них уроном. Шесть человек были убиты, трое ранены, а остальные разбежались. Сразу после нападения на крепость Розенберг отправил в становище плененного вождя военную партию под командованием промысловика Новожилова. Хорошо знавший дорогу Новожилов сумел скрытно подойти к становищу индейцев и захватить в нем Чарльза Захарию, при этом не пролив ни капли крови.
Схваченный шпион был доставлен в крепость и по решению военно-полевого суда приговорен к смертной казни. Столь решительные меры, а также страх потерять торговые преференции удержали остальных вождей колошей от активных действий. Сам вождь Сломанное Перо после долгих разбирательств был освобожден из-под стражи к концу осени под честное слово не иметь никаких дел с британскими агентами. Так бесславно закончился мощный удар крокодила, но и удар медведя не был сопровожден особыми успехами.

Глава VI
Мы долго молча отступали

Известие о начале боевых действий между Российской империей и Англией с Францией должно было придать дополнительный импульс русским войскам под командованием Горчакова, изрядно застоявшимся на Дунае. Казалось, что дипломатические «оковы» пали и теперь уже ничто не может остановить боевую поступь правнуков князя Олега, идущих к стенам Царьграда, но ничего этого не произошло. Даже после гневных упреков государя, написавшего Горчакову, что своими действиями тот губит боевой дух подчиненных ему войск, генерал ни на йоту не изменил свою тактику ведения войны.
Правда, получив сильный импульс от царя, командующий Дунайской армией решил все-таки предпринять некоторые действия для собственной реабилитации в глазах Николая, однако все закончилось ожидаемым конфузом. Посчитав, что самый верный путь – это изгнание турок из Калафата, генерал вознамерился лично возглавить этот поход. Уже был отдан приказ войскам, расписана тщательная диспозиция войск, но тут Горчакова поразили сильнейшие сомнения. Он то отказывался от удара по противнику, то вновь признавал его целесообразность, то предлагал офицерам своего штаба высказать свое мнение и провести голосование.
Наличие в штабе главнокомандующего подобной атмосферы не могло привести к победе над врагом. Едва только русские полки ударили по врагу, как турки моментально обратились в повальное бегство. Момент для нанесения нового удара, который должен был привести к полному разгрому и уничтожению войск противника, был благоприятнейший, но этого не произошло. Сначала прибывшие к месту сражения батальоны молча, не получая приказа к атаке, смотрели на то, что творилось в рядах неприятеля, а когда турки пришли в себя, последовала команда на отступление.
Именно в этот день среди русских солдат и офицеров под командованием генерала Горчакова окончательно умерла вера в победу над врагом. Они все как один говорили, что Горчаков по происхождению чистокровный русак, а ведет себя как истинный пруссак.
Правдивость этих слов полностью подтвердили дальнейшие действия командующего Дунайской армией. Все время до момента своей отставки он только и делал, что сдерживал боевые порывы генерала Хрулева и подполковника Тотлебена, пытавшихся выбить турок с острова вблизи Силистрии и громивших огнем батарей позиции врага под Никополем. Несмотря на то что в обоих случаях русскому оружию сопутствовал успех и до полной победы оставался только один шаг, генерал не делал его, неизменно выговаривая им.
После очередной порции царского гнева Горчаков наконец перестал топтаться на месте и отдал приказ о форсировании Дуная. Однако и тут генерал не изменил себе. Местом вторжения на вражеский берег был выбран район дельты великой славянской реки, по той причине, что захват Добруджии не вызовет гнев австрийского императора, даже после того как русская армия под командованием генерала Лидерса успешно перешла через Дунай в районе Галада, Браилова и Измаила. Удар русских войск был такой силы, что турки бежали, не смея оказывать им сопротивление в открытом бою.
Преследуя противника, русские солдаты заняли крепости Мачина, Тульчи, Исакчи. Возникал благоприятный момент для нанесения удара по Силистрии, фортификационные укрепления которой еще не были полностью возведены. Захвати русские эту крепость, и путь на Балканы был бы открыт, но Горчаков упорно не желал одерживать побед. Ровно три недели с ружьем у ноги простояли русские полки, безучастно наблюдая за тем, как турки возводят свои оборонительные укрепления.
Горечь от откровенной трусости главнокомандующего вылилась в солдатском фольклоре. Теперь к почетному званию генерала Горчакова как истинного пруссака добавилось почетное звание настоящего турка. Говоря так, солдаты не знали всей правды жизни. Михаила Дмитриевича сломали не турки, а французы и англичане. Стоило их кораблям появиться у Кюстнеджи, как генерала обуял панический страх перед возможностью возникновения большой войны с ведущими армиями Европы. Страх настолько парализовал душу Горчакова, что даже гнев государя не смог подвигнуть его на действие.
Когда, раздосадованный бездумным топтанием на Дунае, император снял Горчакова с поста главнокомандующего армии и назначил на его место фельдмаршала Паскевича, луч надежды вновь забрезжил перед воинами Дунайской армии, но, как оказалось, ненадолго. Светлейший князь, победитель турок и персов, усмиритель горцев и поляков, единственный полный кавалер орденов Святого Георгия и Владимира, был серьезно болен. И болезнь эта заключалась не в теле семидесятилетнего полководца, а в его голове. Усыпанный званиями, деньгами, землями и поместьями, Иван Федорович из боевого, не страшащегося самого черта и смерти генерала, от упоминания имени которого бросало в дрожь турецкого главнокомандующего Омер-пашу, превратился в нерешительного царедворца. Вместо того чтобы, как и прежде, с блеском выполнять поставленные перед ним государем задачи, Паскевич стал выстраивать план боевых действий, который не должен был привести к дипломатическим осложнениям с соседями. При этом необходимо отметить, что сам государь его об этом не просил, справедливо полагая, что смелость и отвага убеленного сединами фельдмаршала помогут в реализации его честолюбивых замыслов.
Николай не стремился связать руки своему любимцу, которому при встрече, по приказу императора, войска оказывали такие же почести, как самому царю. Государь был искренне убежден, что старый воин совершит новое чудо на Балканах, как ранее его совершил фельдмаршал Дибич, но коварная болезнь прочно сковала руки Паскевичу. Прибыв на Дунай, фельдмаршал резко изменил план ведения войны, ранее составленный им самим и отправленный на ознакомление царю. Паскевич отказался от наступления на Белград, мотивируя это тем, что появление русских солдат на Дунае в этом месте вызовет гнев австрийского императора и даст повод к началу войны между двумя империями.
Как ни убеждал Хрулев фельдмаршала в ошибочности принимаемого им решения, предсказывая незамедлительное выступление сербов, Паскевич был неумолим.
– Наши военные действия в Сербии могут вызвать нежелательные последствия в отношениях между нами и Австрией. Глядя на сербов, могут восстать славянские подданные императора Франца-Иосифа, а после венгерских событий Вена боится любого мятежа нетитулованных народов как огня, – отрезал фельдмаршал. – Чтобы не дать ни малейшего повода Германии для разрыва с нами дипломатических отношений, необходимо полностью очистить территорию Малой Валахии и сосредоточить все наши силы в районе Силистрии. Наш переход Дуная в этом месте ни в коем случае не вызовет негативной реакции у Вены, так как болгар среди подданных австрийского императора нет.
Судьба сыграла злую шутку с прославленным воителем. Решив играть на чужом для него поле дипломатии, Паскевич мыслил устаревшими категориями большого европейского мира, который единым фронтом выступил против России.
Как ни пытался фельдмаршал удержать германские государства в состоянии нейтралитета, все было напрасно. Едва Англия и Франция предложили Вене и Берлину поддержать требование по очищению Дунайских княжеств, как немецкие монархи дружно изменили Николаю. Каждый из них имел свой камень за пазухой, расстаться с которым ни один из императоров не был готов, несмотря на родственные связи и долг чести.
Без малейшего угрызения совести правителя Австрии и Пруссии отвергли предложение Николая о сохранении нейтралитета в возникшем конфликте и поспешили заключить между собой союзный трактат, по которому обе страны обязывались защищать целостность владений друг друга, а также права и выгоды всей Германии. Исходя из него, требование Австрии об очищении Дунайских княжеств от русских войск автоматически становилось и требованием Пруссии.
Не будь Петербург в состоянии войны с Турции, он бы легко показал господам тевтонам, где раки зимуют. Для этого было достаточно сосредоточения на границе с немецкими государствами двух армий, и задор забияк быстро пошел бы на убыль, но у Николая не было такой возможности. Пользуясь тем, что все внимание России было сосредоточено на Дунае и Черном море, две германские шавки бесстрашно атаковали тыл русского медведя. Большую уверенность им добавлял тот факт, что французы и англичане в короткий срок сумели перебросить по морю свои войска из Европы. Воспользовавшись благами технического прогресса, европейцы удачно поставили шах русскому царю в самом начале новой большой войны Европы против России.
Пребывая в полной уверенности в том, что армия французского императора находится на стадии формирования, Николай проявлял благодушную слабость в отношении своих полководцев. Вместо того чтобы гневным голосом требовать исполнения своих приказов, он по-отечески журил их, надеясь добрым словом подвигнуть их к исполнению своего долга перед Отечеством.
Ошибочность выбранной императором тактики стала ясна после появления французских и британских солдат на турецкой земле. Погрузившись на корабли в Марселе, «восточная армия» императора Наполеона под командованием маршала Сент-Арно за короткий срок была перевезена вдоль юга Европы и высажена у входа Дарданелл, на полуострове Галлиполи. Вслед за ней приплыли английские корабли с солдатами маршала Реглана. В середине апреля турецкий султан с распростертыми объятиями встретил своих европейских спасителей, пообещавших защищать его до последней капли турецкой крови.
Узнав о том, что русские перешли через Дунай, союзники решили преподать императору Николаю урок, на деле показав силу объединенного флота. В качестве цели адмирал Гамелен выбрал порто-франко в Одессе. Против не имевшего серьезных береговых укреплений города было брошено девятнадцать кораблей и девять пароходофрегатов. Именно они 10 апреля обрушились на Одессу, мощью всех своих трехсот пятидесяти орудий намереваясь превратить ее в груду пылающих руин. Им противостояло всего шесть батарей, укрытых земляными валами и имевших по четыре-шесть орудий каждая.
Главный удар вражеских кораблей пришелся на шестую батарею под командованием прапорщика Щеголева. В течение шести часов шел этот неравный бой. Имея многократный перевес в артиллерии, корабли противника должны были смести батарею Щеголева с его четырьмя орудиями, как пушинку, но шло время, а она продолжала вести огонь по противнику. Один из выпущенных ею снарядов попал во французский фрегат «Вобан» и вызвал там сильный пожар. Напуганный этим, адмирал Гамелен отдал приказ срочно вести поврежденный корабль на ремонт в Варну, под радостные крики одесситов.
Только ко второму часу дня союзникам удалось сохранить честь мундира и заставить батарею Щеголева замолчать. От огня вражеских кораблей два из четырех орудий были подбиты, а также выведена из строя ядрокалильная печь, выбита прислуга. Только после этого прапорщик отдал приказ заклепать орудия, и под барабанный бой, с гордо поднятой головой отважные артиллеристы покинули батарею.
Обрадованные успехом, англичане попытались высадить десант в районе Пересыпи. Их действия прикрывались ракетным огнем, но он оказался малоэффективен против залпов картечи из полевых орудий. Достаточно было трех залпов, чтобы вразумленные десантники поняли свои заблуждения и спешно повернули назад.
Озлобленный столь яростным упорством защитников Одессы, адмирал Гамелен обрушил на беззащитный город и порт всю мощь объединенного флота. До самого вечера ядра градом сыпались на мирный город. В хвастливом донесении императору Гамелен писал, что город понес огромный урон от огня союзников, но это было лишь выдачей желаемого за действительное.
От огня вражеских кораблей было уничтожено и сожжено четырнадцать небольших домов, повреждено пятьдесят два частных каменных дома. После визита противника гарнизон потерял четырех человек убитыми, сорок пять ранеными, двенадцать из них было контужено, а среди мирных жителей было трое убитых и восемь раненых. Как оказалось, господа интервенты были скверными стрелками, чьи четыре фрегата были вынуждены встать на ремонт в болгарский порт Варна после набега на Одессу.
Туда же начали постепенно перебазироваться и главные силы «восточной армии» императора Наполеона, внемля слезным просьбам Омер-паши не оставлять его армию один на один с армией Паскевича. В противном случае он не давал никакой гарантии, что сможет закрыть русским войскам дорогу на Стамбул.
Появление авангарда союзников на болгарской земле возымело определенное действие на ход войны. Узнав, что за спинами турок появились французские батальоны и английская кавалерия, Паскевич окончательно отказался от своей прежней тактики. Вместо столь привычных для него стремительных и решительных бросков он перешел к осторожным, пошаговым прагматичным действиям. Следуя выбранной тактике, фельдмаршал проявил максимальную осторожность, отдав приказ о начале осады Силистрии.
Пока главные силы армии шли к осажденной крепости от устья Дуная, стоявшие на противоположном берегу силы не сидели без дела. Благодаря энергичным и умелым действиям саперов под руководством генерала Шильдера и смелости солдат Хрулева, засевшие на островах посредине Дуная турецкие солдаты были выбиты, а разместившиеся там же батареи ударили по Силистрии. Грамотное их расположение позволяло не только наносить удар по турецкому гарнизону, но еще нарушить сообщение крепости с Рущуком и Туртукаем.
На совещании у Паскевича пылкие Шильдер и Хрулев настаивали на том, чтобы штурм крепости начался как можно скорее, но главнокомандующий вновь отмел их предложения. Вместо быстрого натиска фельдмаршал взял сторону планомерной осады Силистрии.
Основной причиной, побудившей его к выбору подобной тактики, был не страх перед стоящим против него противником. Болгарские перебежчики исправно снабжали русских достоверной информацией, и Паскевич прекрасно понимал, что французы и англичане на данный момент своим присутствием в Варне в основном только поднимают боевой дух туркам. К активным наступательным действиям против русских из-за своей малочисленности те не были готовы.
Куда большую головную боль фельдмаршалу доставляли австрийские полки и дивизии, что подобно коршунам нависли над тылом русских войск в Валахии. Именно от них Паскевич ожидал в скором времени начала боевых действий. Об этом он извещал в своих письмах императора, требовавшего от фельдмаршала скорейшего взятия Силистрии.
«Со всей откровенностью должен сообщить тебе, государь, что мысли мои полны уверенности в победе над турками, если судьба сведет нас с ними в большом сражении. Не пугает меня и присутствие в Варне французских полков генерала Канробера. Бог даст, справимся и с ними, но в большей степени меня беспокоят австрийцы, открыто объявившие о призыве под свои знамена девяноста пяти тысяч человек, что откровенно говорит о скором начале войны с нами. Не будет ли роковой ошибкой то, что, пойдя за Дунай и растратив все силы в борьбе с османами и их союзниками, мы окажемся в ловушке, если австрийская армия перейдет границу с Валахией», – открыто выражал свои сомнения Паскевич, но у императора были свои взгляды на ведение войны.
«Твои опасения имеют право на существование, но они не являются истиной в последней инстанции. Быстрота и решительность – вот что поможет нам не только уравнять силы в противостоянии с объединенной Европой, но и заставят считать с нами и опасаться наших действий. Только в этом я вижу залог успеха в этой непростой войны с врагами», – отвечал Николай фельдмаршалу, но тот не хотел признавать его правоты, скованный угрозой получения удара в спину.
«Раз ты поставил меня на это дело, государь, позволь мне вести его», – кратко отписал императору Паскевич, внимательно наблюдая за тем, как саперы Шильдера подводят осадные траншеи к Арабскому форту, к самому сильному из передовых укреплений турок в Силистрии.
Согласно требованиям саперного искусства все осадные работы велись в ночное время. Ночной мрак хорошо скрывал русских саперов, медленно, но верно приближавшихся к форту. Стремясь помешать действиям молодцов Шильдера, турки предприняли ночную вылазку, но русские солдаты были начеку. Нападение врага было отбито с большим для него уроном, что подвигло генерала Сельвана, чьи солдаты находились в осадных траншеях, к ответным действиям.
Получив сведения от перебежчиков, что силы врага, оборонявшего Араб-Табиа, на исходе, Сельван обратился к Шильдеру с просьбой разрешить ночной штурм и получил согласие. Ночью двадцать девятого мая штурмовые колонны русских войск пошли на штурм вражеского укрепления и имели успех. Быстрым шагом они пересекли открытое пространство и, несмотря на огонь врага, смогли подняться на вал и обратили защитников форта в бегство.
Оставалось только ударить по охваченному паникой противнику и занять укрепление, но в этот момент судьба отвернулась от генерала Сельвана. Находясь в передних рядах, ворвавшихся в форт пехотинцев, он был сражен вражеской пулей, когда увлекал своих солдат в последнюю атаку. Видя смерть своего генерала, пехотинцы были готовы в клочья разнести весь турецкий гарнизон, но в этот момент случилось непредвиденное.
Едва помощник Сельвана генерал Веселитский увидел его гибель, как что-то случилось с его сознанием. Ранее смелый и храбрый человек, он вдруг затрясся как осенний лист и стал громко отдавать приказы об отступлении.
– Назад! Отступаем! Быстро назад! – кричал Веселитский, безвозвратно губя дело, ради которого Сельван отдал свою жизнь.
Повинуясь приказу, загудели трубы, затрещали барабаны, призывая к отступлению, что породило неразбериху в рядах наступающих солдат. Возникшая в штурме пауза позволила туркам прийти в себя и открыть огонь по отступающему противнику.
Неудачная вылазка обошлась русским солдатам в потерю около девятисот человек убитыми и ранеными. Этот урон и ощущение потерянной бывшей в руках победы усугублял тот факт, что во время отступления было потеряно тело генерала Сельвана. Только на третью ночь пробравшиеся в окружавший форт ров пластуны смогли вынести его с поля боя. Без головы, с разрубленной грудью, это тело наводило ужас на солдат и офицеров своим видом.
Неудачный штурм форта породил черную полосу невезения в Дунайской армии. Под деревней Каракул был разбит отряд русских войск под командованием полковника Карамзина, который так же, как и Сельван, был убит турками.
Следующей жертвой рока стал сам фельдмаршал Паскевич. Девятого июня, совершая инспекцию осадных укреплений, он был контужен вражеским ядром и был вынужден сдать командование Горчакову.
Убытие фельдмаршала в Яссы, как ни странно, давало русским войскам шанс взять Силистрию. Руководивший осадными работами генерал Шильдер на кресте поклялся Горчакову, что его осадные батареи заставят врага оставить крепость, и его слова не расходились с истиной.
Положение турецкого гарнизона в Силистрии было крайне тяжелым. Огонь осадных орудий наносил солдатам султана большой урон. Омер-паша слезно молил маршала Сент-Арно спасти сидящих в крепости турок, но француз ничем не мог ему помочь. Хотя новые соединения союзной армии и прибывали в Варну, но, по мнению маршала, их было недостаточно для сражения с русскими.
Кроме потерь от обстрелов осадных батарей Шильдера, турецкий гарнизон нес серьезные потери от голода, и неизвестно, что больше наносило ему урон. Из-за осады связь Силистрии с Рущуком и Шумной была сильно затруднена, и костлявая рука голода все крепче и крепче стискивала горло солдат султана.
Пытаясь не допустить капитуляции крепости, Омер-паша отправил в Силистрию транспорт с зерном и сухарями под охраной двухтысячного отряда башибузуков. Этим самым турецкий главнокомандующий пытался выиграть время и отодвинуть опасный кризис, надеясь, что сумеет уговорить французского маршала оказать действенную помощь осажденной крепости.
На беду турок, в день выхода каравана с продовольствием из ставки Омер-паши в Шумне, генерал Хрулев с согласия Горчакова решил полностью перекрыть все подступы к осажденной крепости. После удаления Паскевича Михаил Дмитриевич втайне очень хотел взять Силистрию и тем самым хоть немного, но превзойти фельдмаршала.
Убежденный доводами и действиями Шильдера, он намеривался сломить сопротивление врага не ядрами, но голодом. Поэтому Горчаков приказал Хрулеву занять пространство между Силистрией и деревней Калипетрией силами трех полков, тем самым полностью замкнув кольцо осады.
Сил, имевшихся в распоряжении Хрулева, оказалось вполне достаточно, чтобы в сражении девятого июня под Калипетрией не только не допустить прорыва транспорта с продовольствием в осажденную крепость, но и наголову разбить кавалерию башибузуков. В результате боя русские потеряли убитыми чуть больше десяти солдат, тогда как потери турок были далеко за триста человек. Победителям также достался весь транспорт с продовольствием, что делало капитуляцию Силистрии делом времени.
Когда Омер-паше доложили о разгроме транспорта, он зарыдал в голос и со всех ног бросился к Сент-Арно с просьбой о помощи Силистрии. Однако командующий «восточной армией» был неумолим.
– Мы защитим Константинополь, если русские пойдут на него, но мы не станем делать это в отношении Силистрии. Таких крепостей у турецкого султана много, а хороших солдат, способных разбить русских, у меня мало. Мне они будут нужны для сражений в России, а здесь справляйтесь своими силами – цинично изрек француз и продолжил свой обед, прерванный внезапным приходом Омер-паши.
Почернев от праведного гнева, турецкий главнокомандующий, когда вернулся к себе, просил небеса покарать злобных гяуров, мешавших ему бороться с врагами, и его мольбы были услышаны. Через несколько дней вражеским ядром во время осмотра позиций был смертельно ранен генерал Шильдер, главный вдохновитель осады Силистрии, а во французском лагере под Варной вспыхнула эпидемия холеры.
Если бы не трагическая гибель Шильдера, Силистрия бы пала. Сидевший в ней гарнизон только и ждал момента штурма крепости русскими войсками, чтобы почетно капитулировать. Об этом Горчакову в один голос говорили многочисленные перебежчики, и генерал назначил взятие Силистрии в ночь с девятнадцатого на двадцатое июня.
Все было готово, но в самый решающий момент Горчаков отменил свой приказ из-за пресловутой боязни австрийского удара в спину. Перед началом штурма генерал получил сведения об усилении числа австрийских войск в Трансильвании, и это поставило окончательную точку в наступательных действиях Дунайской армии.
Самовольно истолковав слова императора в полученном от него письме, Горчаков отдал приказ об оставлении правого берега Дуная и снятии осады Силистрии.
Получив приказ об отступлении, многие военные отказывались этому верить.
– Как так отступать?! Через два часа Силистрия будет нашей! – возмущался генерал Хрулев, потребовавший подтверждения от начальника штаба Коцебу о подлинности полученного им приказа.
Снятие осады Силистрии моментально нашло отголосок в высокой дипломатии. Увидев, что Горчаков откровенно боится австрийских дивизий, Франц-Иосиф подписал с турецким султаном две конвенции. Согласно первой, Австрия получала право временно занять Албанию, Черногорию и Боснию, по условиям второй австрийским войскам разрешалось занять Дунайские княжества. Буоль немедленно известил об этом Нессельроде, пригрозив началом боевых действий в случае отказа очистить Валахию и Молдавию.
Вслед за ультиматумом из Вены в русскую столицу поступил ультиматум из Берлина, в котором тесть царя извещал Николая о том, что не поддерживает действия австрийского императора. Прусский король очень испугался того, что, заняв Дунайские княжества, Австрия настолько усилится, что перестанет считаться с позицией Пруссии во Франкфуртском союзе.
Подобные действия Берлина были слишком запоздалыми, ибо с этого момента события понеслись вниз, подобно мифическому камню Сизифа, и остановить их никто не мог.
Узнав о решении Горчакова отвести войска за реку Прут, Николай был вынужден молча наблюдать за его действиями. Первая часть Восточной войны была проиграна окончательно, исключительно из-за предательской позиции венского дома, который занял Дунайские княжества в июле.
Казалось, что Европа добилась умиротворения России и конфликт был исчерпан, но Париж и Лондон ничего не хотели слышать о мире. Наполеон и Виктория в один голос твердили, что русским нужно преподать крепкий урок на будущее и намеревались перенести боевые действия на русскую территорию.
При помощи своего флота союзники собирались произвести десантирование на северное побережье Черного моря. Высаживаться в Одессе или устье Днестра, где находилась бывшая Дунайская армия, французы и англичане отказались: господа европейцы не были самоубийцами. Десантироваться на Кавказском побережье, несмотря на энергичные просьбы турок, они также не стали. Слишком длинен и опасен был путь в исконно русские земли, а имам Шамиль так и не смог поднять мощное восстание по ту сторону Кавказского хребта. Получив деньги и оружие, грозный горец потерпел поражение на подступах к Тифлису и был вынужден уйти в горы, зализывать раны.
Оставался только Крым, с главной базой русского флота на Черном море, и объединенное командование остановило свой выбор на этом направлении. Крокодил изготовился нанести медведю новый удар, который должен был быть решающим в их схватке.
Весь июль русский император получал одно неприятное известие за другим. Видя, как хмурит чело ее венценосный супруг, императрица Александра Федоровна пыталась всеми силами помочь и приободрить его. В один из горестных дней, во время завтрака, она обратилась к мужу с необычной просьбой:
– Мне кажется, что после ранения Паскевича и неудачи Горчакова тебе как никогда нужен верный и смелый человек, разбирающийся в военном деле. Я взяла на себя смелость и пригласила в Петербург Мишеля Ардатова. Он будет со дня на день, и я очень прошу тебя найти время принять его.
Столь неожиданное известие удивило и вместе с тем обрадовало императора. Талант ушедшего в отставку Ардатова был бы ему в помощь, и Николай не стал пенять супруге, влезшей в его дела.
– Хорошо, дорогая. Скажи мне, когда он приедет, и я обязательно приму его, – улыбнулся император и в знак признательности супруге нежно сжал своей ладонью ее маленькую руку.
На дворе стояло жаркое лето 1854 года, которое должно было решить, оставаться России могучей империей или превратиться в региональную державу.

Часть вторая

Глава I
Приватная беседа двух высоких персон

Когда дежурный адъютант императора Николая I распахнул резные двери царского кабинета перед графом Михаилом Павловичем Ардатовым, званным во дворец по именному повелению, первым, что увидел перешагнувший порог гость, было то, как сильно сдал его старый друг. Их последняя встреча состоялась в 1848 году, когда соседнюю Австрийскую империю сотрясали раскаты венгерского мятежа. Тогда Николай точно так же неожиданно вызвал своего старого боевого товарища к себе во дворец, чтобы поговорить о сложном положении соседней монархии. Император очень ценил мнение Михаила Павловича. За все время своей службы граф зарекомендовал себя не только прекрасным и добросовестным исполнителем порученного ему дела, но и как человек, способный подать дельный совет в трудную минуту.
Последнее свидание двух старых соратников, правда, не принесло радости ни одной из сторон. Оценивая венгерские события, Ардатов был категорически настроен против оказания помощи венскому двору, резонно указывая императору, что Австрия всегда была тайным недоброжелателем России. Поэтому граф настойчиво рекомендовал государю воздержаться от посылки русских войск на помощь австрийскому императору Францу-Иосифу. Он советовал дождаться распада Австрийской империи, чтобы потом можно было свободно присоединить к землям империи Галицию и Молдавию. К сожалению, тогда государь всецело внимал речам и советам канцлера Нессельроде, который, тайно сочувствуя венскому двору, умело играя на нелюбви императора к любым революциям, сумел уговорить его помочь своему августейшему соседу.
История со временем все расставила на свои места, наглядно показав русскому царю, кто из его советников был прав. Получив имперскую корону из рук русского царя, Франц-Иосиф затаил огромную обиду, которую смог реализовать через четыре года, нанеся коварный удар в спину своему спасителю. Когда русская Дунайская армия под командованием фельдмаршала Паскевича вторглась в Валахию и подошла к Дунаю в районе Рущука, венский двор выразил резкое несогласие с действиями Петербурга и пригрозил немедленной вой ной, если русский царь не пересмотрит свое решение. Одновременно с этим аналогичное заявление прозвучало из уст прусского короля, на поддержку которого император Николай очень рассчитывал, надеясь на старые династические связи. Увы, расчеты русского царя на понимание и поддержку Вены и Берлина рухнули в одночасье, подобно карточному домику. Никто из августейших соседей не собирался поддерживать укрепление России, видя в ней опаснейшего конкурента своим политическим планам.
Беда не приходит одна. И эту житейскую мудрость императору Николаю пришлось испытать на своем примере. Вслед за предательством соседей-должников выяснилось, что военная разведка в Париже работает из рук вон плохо. Полностью веря донесениям разведки о том, что новый французский император Наполеон III не сможет в короткий срок создать боеспособную армию для противостояния действиям русских на востоке и что военный союз между Англией и Францией невозможен, царь с легким сердцем объявил войну Турции. Каково же было его удивление, когда он узнал, что в Марселе готов к отправке в помощь Турции сорокатысячный корпус во главе с маршалом Сен-Сиром, под знамена которого англичане также поставили двадцать тысяч своих солдат и весь свой флот! Союзнические войска вот-вот должны отправиться в плавание, конечной целью которого был Стамбул.
Это известие полностью хоронило все военные планы императора Николая. Воевать сразу против пятерых противников Россия не могла. Проведя за время своего царствования несколько успешных военных кампаний, присоединив к империи новые земли на Дунае и Кавказе, наведя порядок внутри страны и за ее пределами, Николай представлял новую войну с турками венцом своего долгого правления. Придерживаясь теории о покровительстве русского царя православным подданным турецкого султана, он искренне надеялся принести им свободу и сделать то, что не смогли сделать ни его венценосная бабка Екатерина II, подарившая русским Крым, ни его брат Александр – победитель императора Наполеона. Объявляя туркам войну, Николай собирался занять Стамбул и получить контроль над Босфором и Дарданеллами, что было давней мечтой России. Таковы были его честолюбивые планы, и они бы, несомненно, осуществились, если бы не предательство союзников.
Столкнувшись лицом к лицу с многочисленными врагами, Николай сделал единственно правильный шаг в этой ситуации. Он приказал Дунайской армии очистить земли Валахии и Молдовы и отойти за Прут и Дунай. Старый фельдмаршал Паскевич, получивший контузию от вражеского ядра и сдавший на время болезни пост командующего генералу Горчакову, полностью поддержал решение государя. Находясь на излечении в Гомеле, он настойчиво рекомендовал царю воздержаться от активных действий, предоставив право первого хода противнику с проведением активных контрмер.
Вот эти стратегические неудачи в начале войны, которые лишь немного скрасила победа Черноморского флота под Синопом, подобно ядовитой змее терзали сердце русского монарха и тем самым неотвратимо укорачивали его земное пребывание. Сейчас Николай напоминал гордую и хищную птицу с перебитым крылом, которая еще способна защищать себя от врагов, но никогда уже не сможет подняться в синее небо.
«Нет у человека врага страшнее, чем он сам. Ибо судит он себя куда более строго и беспощаднее, чем его недруги», – подумал Ардатов, созерцая лик своего государя и троекратно лобзаясь.
– А что, Михаил, сильно я сдал? Что скажешь? – спросил Николай, словно читая тайные мысли своего товарища.
– Скажу, что выглядишь ты хорошо для своих лет, но государственная ноша тяготит твои плечи и душу, государь, – ответил граф, присаживаясь на простой походный стул, который наглядно подчеркивал спартанскую обстановку кабинета русского правителя.
– Я не Александра Федоровна и в твоих комплиментах не нуждаюсь, – сварливо произнес монарх, усаживаясь напротив Ардатова и сверля тревожным взглядом лицо своего собеседника. – Ты уже просмотрел те бумаги, что я велел тебе приготовить сразу по приезде?
– Да, государь.
– И каков твой вердикт? Насколько плохи наши дела? Говори смело, не робей, ведь за все совершенные ошибки только я в ответе перед людьми и перед Богом, – произнес Николай, пытливо глядя на собеседника, стремясь уловить на его лице чувство радости за запоздалое признание его правоты.
Однако лицо Ардатова ничуть не изменилось после услышанных им слов покаяния.
– Ты не виноват, государь, ибо не может один человек полностью охватить всех дел такой державы, как Россия. В опасном нынешнем положении я вижу вину твоих советчиков, что плохо исполнили свои обязанности перед тобой и Отчизной.
– Все никак не можешь забыть Венгрию?! – гневно спросил Николай, и его лицо покрылось мелкими красными пятнами.
– Бог с тобой, государь! Венгрия – дела давно минувших дней. И не стоит посыпать голову пеплом от упущенных возможностей. Я говорю о Дарданеллах и Босфоре. Послушай ты тогда моряков и разреши высадку десанта на Босфор, положение было бы совсем иным. Константинополь был бы сейчас в наших руках, и корабли союзной эскадры не бороздили бы просторы Черного моря.
– Уж не хочешь ли ты сказать, что Нессельроде – враг нам и все эти годы я грел на своей груди ядовитую змею?
– Полно, государь. У меня и в мыслях не было обвинять господина канцлера в измене в пользу иностранных государств. Он полностью предан тебе и душой и телом, но вот советы его… – Ардатов сделал паузу и, видя, что Николай не взрывается в негодовании, а внимательно слушает его, продолжил говорить: – Вся беда Карла Васильевича состоит в том, что он свято верит в идею любви и мирного сосуществования между Россией и Европой. На доказательство этой идеи он тратит все свои силы, к чему упорно склоняет и тебя, государь. Однако вся история наших отношений с Европой свидетельствует, что она видит в нас лишь опаснейшего соседа, которого, для своей же пользы, нужно как можно сильнее ослабить путем очередного кровопускания. И для этого вполне сойдут и поляки, и турки, и шведы. Европа всегда видела в нас только одну угрозу. Вспомни, как отблагодарила она твоего брата, спасшего ее от французского императора. Сразу, едва только Наполеон был сослан на Эльбу, союзнички наши заключили секретный договор против нас с недавно разбитым врагом. Если бы Бонапарт не вернулся и не переслал бы эти бумаги Александру Павловичу, неизвестно, что было бы дальше.
– Значит, Нессельроде дурной советчик? – в голосе императора не было гнева, но звучала явная обида за своего канцлера.
– Нессельроде уперся носом в идею умиротворения Европы и не желает или не может видеть иного варианта сосуществования с нею, хотя вся история общения России с ней упрямо доказывает ошибочность взглядов господина канцлера. Сколько мы им добра сделали – Наполеона разбили, Венгрию привели к порядку, – а они плюнули на нас и сейчас стоят против России единым фронтом, как пуговицы на парадном мундире, в два ряда. Отчего французы и англичане выставили против нас всего шестьдесят тысяч человек, тогда как сам Бонапарт пригнал шестьсот тысяч, и этого оказалось мало. Выходит, заранее знали, сволочи, что большую часть наших войск оттянут на себя австрийцы с пруссаками. Ох, знали, государь! Вот тебе и взаимопонимание среди монархов! С Европой, конечно, надо жить мирно, но при этом блюсти с ней свой интерес, всегда ставить свои нужды выше нужд чужих, а мы это делаем так редко, что по пальцам можно пересчитать.
Николай ничего не возразил Ардатову, поскольку веских аргументов в пользу позиции любимого им Нессельроде не было. Поерзав на жестком стуле, он вздохнул и, глядя в глаза собеседнику, спросил:
– Как я понял из твоих речей, ради исправления положения ты будешь настаивать на отставке Нессельроде?
– Желательно да, но если он тебе так дорог, государь, пусть остается канцлером, но без права вмешательства в военные и иностранные дела на время войны. Иного решения, ваше величество, я не вижу. Да его и не может быть. Если ты согласен с моими словами, то я готов изложить тебе свой план, если нет, то позволь откланяться. Слово за тобой.
– Ты ставишь меня перед нелегким выбором, Мишель. Где гарантии того, что твои советы окажутся лучше, чем советы Нессельроде?
– Никаких гарантий, государь, кроме моего слова и моей решимости биться с врагом до победного конца.
– А будет ли она, победа? Посмотри, какая силища против нас собралась!
– Будет, государь, если постараться, конечно, да с умом.
– Не боишься врага, Мишель?
– Не боятся только дураки, государь. А в нашем деле нужны расчет и быстрое исполнение, ибо нет таких армий, которых нельзя было бы разбить.
– Суворов так говорил?
– Нет, Александр Македонский, – пошутил граф.
Но император не понял его шутки.
– Вон куда тебя занесло! Ну, будь по-твоему. Господин канцлер не будет принимать участие в решении военных и дипломатических вопросов, касающихся этой войны. Ну, излагай, слушаю, – сказал царь, приняв нелегкое для себя решение.
– Прежде всего, государь, нужно ослабить сплоченность вражеских рядов, чтобы до начала прямых столкновений с противником не было спокойствия в их тылу.
– На австрийцев намекаешь? Так не ты ли мне писал, что ныне венский двор наш самый непримиримый тихий недруг в Европе?
– Нет, государь, не венцев я имел в виду, а пруссаков. У них с австрийцами давняя вражда из-за главной роли в Германском союзе. Вена сильно боится усиления Пруссии за счет малых членов союза. Она всячески блокирует любую прусскую инициативу по изменению создавшегося положения. Согласно последним известиям из Берлина, государь, душевное здоровье твоего венценосного брата Фридриха сильно пошатнулось. Регентом вот-вот должны объявить его брата Вильгельма – большого сторонника изменений в Германском союзе. Есть в его свите один молодой и энергичный дипломат – Бисмарк. Он прилагает массу усилий на создание Северогерманского союза, видя в нем все германские земли, за исключением Баварии, Вюртемберга и Бадена. Этот дипломат давно отказался от мысли мирной трансформации Германского союза и готов сплотить немецкие земли вокруг Пруссии кровью и железом.
– И немцы согласятся поменять свое отношение к нам? С трудом верится в это после тех депеш, что получил Нессельроде, – усомнился Николай.
– Так он в Берлине известен как ярый сторонник венцев и противник военного союза с Пруссией. Следует как можно скорее направить к ним специального посланника, который посулит им поддержку против Вены. На это немцы купятся, ведь австрийцы им всегда были поперек горла.
– Ну а если не соблазнятся на наши посулы, что тогда? – не сдавался император.
– Тогда надо будет увеличить посулы. Поманить их возможностью передачи Пруссии части Висленского края с Лодзью. Посулить, государь, только посулить, а там как дело выйдет, – поспешил успокоить царя Ардатов, заметив, как сразу потемнело у него лицо от гнева. – Дипломатия – это такая хитрая игра, в которой можно ради дела обещать золотые горы и потом под благовидным предлогом отказаться от этих слов.
– Уж очень опасное дело ты предлагаешь, Михаил. А вдруг в самый нужный момент пруссаки опять переметнутся? Тогда как быть? – с сомнением произнес царь.
– Любишь ты, царь-батюшка, вопросы задавать, на которые нет ответа. Пробовать надо, тогда и видно будет. Как говорил Христос, стучите, и вам откроют, – жестко ответил Ардатов, и император не обиделся на него, признав правоту сказанных слов.
– Кого же хочешь послать в Берлин, уже есть кандидатуры?
– Есть, как не быть. Князь Горчаков Александр Михайлович. Он хорошо знает Бисмарка и легко сможет найти с ним общий язык. Если дело сладится и Пруссия начнет бузу в парламенте и станет перемещать свои войска к австрийской границе, то у Вены не будет возможности столь активно влиять на Дунайские княжества, как она делает это сейчас. Тогда наша Дунайская армия может быть спокойна за свой правый фланг.
– Да, то будет великое дело, – согласился Николай.
– Значит, решено. Думаю, для усиления удара по австрийской дипломатии Горчакова следует назначить заместителем министра иностранных дел с прямым подчинением тебе, минуя Нессельроде. Это повысит его статус в глазах прусаков и вызовет легкую панику в Вене.
– Хорошо, Михаил, согласен, – произнес царь после некоторого колебания. – Что еще ты предлагаешь?
– Думаю, для верности, дабы помочь Горчакову и Бисмарку, надо потревожить австрийцев и с другого фланга, с юга, и начать переговоры с сардинским королем. Он, так же как и Вильгельм, страстно хочет объединить итальянские земли под своей короной. Ему, как и пруссакам, сильно мешает Вена, владеющая Ломбардией и Венецией.
– Сардинцы плохие вояки, как и их король – Виктор-Эммануил, – резонно возразил император. – Стоит ли связываться с ними?
– Стоит, государь, стоит. Солдаты, конечно, у них слабоватые, но армия какая-никакая все же есть. Да и не нужно, чтобы они воевали, будет достаточно бряцания штыков да громких разговоров о воинском союзе между Сардинией и Россией. Как только Вена узнает об этом, непременно перебросит в Италию корпус-другой. И, кроме этого, мы лишим французов еще одного союзничка по экспедиционному корпусу. Мелочь, конечно, да нашим солдатикам полегче будет.
– Все же считаешь, что Наполеон ударит по России? – с тревогой спросил царь Ардатова.
– Я буду только счастлив, если противник ограничится одной демонстрацией силы на Босфоре и удовлетворится нашим отходом за Дунай. Но французскому императору нужна маленькая победоносная война, да и англичане не упустят случая загрести жар чужими руками. Это у них в крови.
– И куда, думаешь, они ударят?
– Трудно сказать, ваше величество. Скорее всего, постараются высадить десант где-нибудь на нашем черноморском побережье. Не зря ведь англичане привели к Стамбулу такое большое число винтовых кораблей, – ответил Ардатов.
– Ну а куда ты сам бы высадил десант, Мишель, будь ты на месте маршала Сен-Сира? – с неким азартом спросил Николай.
– Самый слабый участок нашего черноморского побережья – это, несомненно, кавказский, – ответил Михаил Павлович. – Высаживай хоть целую армию. Противостоять ей нам нечем, но и смысла особого высаживать здесь десант нет. Конечно, создать большие неприятности нашей Кавказской армии, подключив сюда турок и Шамиля с его абреками, можно, что и говорить. Однако как только союзники перейдут Кавказский хребет и вступят в кубанские степи, тут они полностью лишаются многих преимуществ. Во-первых, флот с его пушками им уже не подмога, во-вторых, горы создадут затруднение в плане снабжения ушедших вперед войск. Ну и в-третьих, кубанские, терские и донские казаки хорошо дерутся в родных степях, к чему французы и англичане совершенно непривычны. Нет, будь я на месте Сен-Сира, я бы предоставил возможность воевать на Кавказе туркам и чеченцам, а сам бы ударил в другом месте.
– Под беззащитной Одессой, которую союзники недавно раскатали как бог черепаху или Очаковом и Кинбурном? Конечно, защищены они слабо, и взять их не составит большого труда при поддержке флота, но что дальше? Рядом Дунайская армия, из-под Киева можно в короткий срок перебросить Южную армию, и тогда наше превосходство над врагом будет огромным, – увлекшись беседой, принялся рассуждать сам Николай.
– Ну а если они ударят по Крыму? – подыграл ему Ардатов. – Флот наш им не помеха, да и татары не слишком хорошие верноподданные.
– Нет, что ты, Мишель! Там Севастополь, Корнилов с Нахимовым не отдадут свой родной город. К тому же князь Меншиков мне клятвенно обещал сбросить врага в море, если они высадятся в Крыму.
Лицо Ардатова покрыла тень, и царь моментально заметил эту перемену.
– Ты не согласен с моими словами, Мишель? – ревностно спросил он, готовясь защищать свою любимую армию. – Что ты молчишь? Говори, я требую!
– Видишь ли, государь, – осторожно начал Ардатов, – как сказал один умный человек, все генералы и маршалы всегда готовятся к войне, которая была раньше, но никогда не готовы к войне сегодняшней.
– И кто этот гений? Надеюсь, не Александр Македонский? – гневно бросил царь.
– Нет, прусский генерал Клаузевиц, которого твой брат Александр удостоил орденом Святого Георгия четвертой степени. Его труды сейчас очень популярны в Европе, и их популярность вполне оправдана. Говорят, что перед битвой при Йене он предлагал своим фельдмаршалам совершенно иное построение войск, которое было отвергнуто Шарнхорстом. Войска были построены так, как приказал это сделать фельдмаршал. И прусские войска были разбиты. Когда после разгрома доска в качестве трофея попала в руки Наполеона, тот, с присущей ему тогда простотой, прокомментировал план Клаузевица словами: «Да, при таком построении войск я был бы разбит» и возблагодарил Провидение за помощь.
Царь угрюмо хмыкал, слушая увлекательный рассказ Ардатова, но против гения Наполеона ничего не говорил.
– Я нисколько не сомневаюсь, что наши генералы готовы яростно драться с дерзким супостатом. Но все свои боевые университеты они прошли в войне с Наполеоном, турками и персами, вперемешку с разгромом поляков, венгров и горцев, – заключил Ардов.
– А теперь что, война другая?
– Да, другая, государь! Теперь многое другое, и в первую очередь винтовые корабли и нарезные ружья. Вот главный козырь противника, который может сыграть решающую роль, когда дело дойдет до большой войны. Если появилось новое оружие, значит, должна быть новая тактика и стратегия, государь. А в умах наших генералов – стратегия войны с Наполеоном. Да, турок, персов и шведов, если придется воевать, мы побьем. В этом я не сомневаюсь. А вот победим ли французов, англичан или, не приведи Господь, австрийцев с их нарезными штуцерами – это большой вопрос. Боюсь, государь, что многим нашим генералам такая задача не по плечу.
– Даже Паскевичу? – холодно сказал Николай.
– Паскевич – исключение из правил, государь, – ответил граф, явно желая сделать приятное императору. – Жаль, конечно, что Иван Федорович временно выбыл из строя. Несмотря на возраст, он много пользы смог бы принести нашей армии.
– Что же, другие генералы совсем плохи? – продолжал упорствовать император.
– Извини, государь, но позволь мне сказать тебе без обиняков: угас огонь у наших генералов. Не хотят они воевать, а в глубине души желают мирной жизни со всеми ее многочисленными прелестями. Ведь на войне и сражение проиграть можно, и в опалу впасть, в один час растерять все, к чему шел долгие годы службы.
– Что же ты предлагаешь? – Голос царя был по-прежнему холоден, ведь слова Ардатова были обидно правдивы. Николаю было трудно согласиться с тем, что так долго подготавливаемая им война на поверку оказалась скверной авантюрой. – Разогнать генералитет или набрать новых генералов?
– Нет, конечно, такое не под силу ни тебе, ни кому-либо. Да и нет в этом необходимости. Сейчас надо делать ставку на молодых поручиков и капитанов, страстно желающих стать полковниками, и на энергичных полковников, мечтающих стать генералами и фельдмаршалами. Влить молодую кровь в старые меха, одним словом. Но только делать это надо не по донесениям и рапортам, а желательно прямо на поле боя, отмечая радивых и толковых, поощряя их действия чинами и наградами.
– Кого же ты предлагаешь сделать оком государевым на поле боя? – спросил Николай, быстро оценив идею Ардатова. – Себя? Как повар, хочешь сам испробовать блюдо, к созданию которого приложил столь много усилий?
– Да, государь, если на то будет твое соизволение.
– Браво, Мишель! Годы явно не властны над тобой, по-прежнему все смело берешь на свои плечи. Хорошо. Я согласен с твоим предложением, но вот только твой чин генерал-майора… Для многих персон будет зазорным подчиняться человеку в таком звании. Я думаю, тебя следует повысить в звании.
– Полно, государь, не ради чинов и званий откликнулся я на твое приглашение. Лучше всяких чинов для меня будет звание личного представителя императора с особыми полномочиями и правом личного доклада государю.
– Да, Мишель, против такого чина и сам Нессельроде спасует, – усмехнулся монарх. – Значит, Горчакова в Берлин, а тебя в действующую армию. Куда собираешься поехать, на юг?
– На юг, государь, в Севастополь. Там мне видится главное поле боя этой войны. Англичане непременно захотят уничтожить наш флот, чтобы никто кроме них не смел господствовать на море. Так они делали с французским флотом в Тулоне в тысяча семьсот девяносто третьем году, так они поступили с датчанами в тысяча восемьсот первом, теперь наша очередь.
– Ну а если они нагрянут со стороны Балтики и, не дай бог, высадят десант в Курляндии или Эстляндии? – пытливо спросил царь. – Что тогда?
– Нагадить на Балтике англичане могут, спору нет. Могут атаковать Свеаборг или Кронштадт. Не исключаю, правда, с большой натяжкой, что даже смогут обстрелять Петербург, но вот высадить десант – это вряд ли. Все их силы сосредоточены в так называемой «восточной» армии, которая сейчас стоит на Босфоре. Чтобы создать вторую такую же армию, потребуется много сил и времени, а у противника его нет.
Услышав эти слова, император сразу повеселел, и впервые за долгие месяцы груз бремени и тревог стал медленно сползать с его усталых плеч.
– Ты еще что-нибудь хочешь предложить?
– Да, государь. У англичан самое уязвимое место – это Индия, и возможность нашего вторжения в нее с севера страшно пугает их. Надо придать этому кошмарному фантому видимость реальности, начав демонстративные приготовления к индийскому походу, как это в свое время сделал твой отец, император Павел. Прикажи Василию Алексеевичу Перовскому совместно с оренбургскими казаками начать собирать войско, чтобы через Коканд и Бухару выйти к границам Индии. После взятия Ак-Мечети это вполне логичный ход. Но только все это должно выглядеть правдиво.
– Сегодня же отпишу Перовскому о его новых задачах и укажу предположительные сроки выступления, – азартно пообещал царь. – Что еще?
Ардатов замялся с ответом, и Николай поспешил подбодрить его:
– Говори, я тебя внимательно слушаю.
– Есть несколько предложений, но они связаны с денежными расходами, государь.
– Ради победы над такими врагами не грех казну растрясти.
Услышав слова императора, граф улыбнулся и стал излагать свои соображения по неотложным мероприятиям.
– Прикажи нашим тайным людям скупить несколько парижских и лондонских газет, которые должны будут вести пропаганду среди европейцев в нашу пользу. Во всех европейских странах нас изображают дикими варварами, на которых надо надеть смирительную рубашку. Пусть господа журналисты за наше золото расскажут своим читателям о зверстве благородных союзников, расстрелявших мирный русский порт Одессу. И пусть не скупятся изобразить это событие в красочных картинах, да с подробностями. Европейцы очень любят ужасные истории, так пускай узнают о зверстве их соотечественников над безоружными людьми. Свобода прессы, пусть даже продажной, – это у них превыше всего.
– Не совсем понятно, но сделаю, как ты просишь, Мишель, хотя Нессельроде это будет явно не по вкусу. Недавно он сделал выговор «Петербургскому вестнику» за статью, обличающую английскую бомбардировку Одессы.
– Впервые слышу об этом, государь, но если дело обстоит именно так, то сразу возникает вопрос о том, что подразумевает господин канцлер под словом патриотизм. Ну да бог с ним. Слышал, что генерал Евдокимов делает славное дело, перекупает за золото наибов Шамиля и не стоит за ценой. Многие горе-патриоты рвут на себе волосы от подобных действий, ну а я горячо одобряю деяния Николая Ивановича. Шамиль – фанатик, он слепо идет на поводу у англичан, бросившись по их приказу громить и разорять наши тылы. Чем больше воинов сможет оторвать от него Евдокимов, тем больше людских жизней он сохранит тебе, государь, а своих солдат я ценю дороже звонкого металла. Поэтому прошу тебя, дай Евдокимову столько денег, сколько он попросит. Что же касается подозрений некоторых доброхотов, что Николай Иванович способен положить часть их себе в карман, то смею заверить тебя, он честный человек и в казнокрадстве за все время несения службы на Кавказе замечен не был.
– Да у меня и в мыслях того не было, Мишель, а твоему слову я полностью верю и охотно выполню эту просьбу.
– Еще одно пожелание, государь, но оно не так легко разрешимо, как все остальные, даже для тебя.
– Даже для меня? Интересно будет услышать! – усмехнулся Николай.
– Увы, государь, даже для тебя. Это одна из наших главных бед, как говорит писатель Гоголь. Перед встречей с тобой я кое-что просмотрел и с ужасом для себя выяснил, что Севастополь и Крым полностью лишены хороших дорог. Случись высадка десанта под нашей главной базой на Черном море, и переброска дополнительных войск и средств растянется на долгие месяцы. Самый лучший выход из этого скверного положения – это постройка железной дороги на Севастополь. Этот вариант в лучшем случае может быть реализован только через несколько лет, но боюсь, враг нам такой возможности не предоставит.
– Что же ты предлагаешь делать? Мои губернаторы не слишком скоры на руку, даже в условиях войны, – молвил царь.
– Вот как раз война в определенном смысле и сыграет нам на руку. Прикажи объявить содержание дорог от Москвы до Севастополя в надлежащем состоянии государственной задачей. За выполнение ты будешь спрашивать с господ губернаторов по условиям военного времени. Дров, конечно, они, как всегда, наломают изрядно, да и наворуют хорошо, но с паршивой овцы хоть шерсти клок. Глядишь, и станут наши южные дороги более проходимыми. А если враг вторгнется на наши земли, то любой день будет на вес золота, государь.
Слушая Ардатова, Николай быстро писал что-то в своем блокноте мелким бисерным почерком, видимо, делая наброски для своих будущих указов. Было видно, что разговор с графом благотворно сказался на императоре. Впервые за все время от начала войны перед ним забрезжила уверенность в благополучном исходе противостояния сильному и опасному противнику.
– Ты очень добрый человек, Михаил. Ты явился ко мне по первому моему зову, позабыв все наши былые разногласия. Хотя мог бы отказаться, как некоторые другие персоны, сославшись на плохое здоровье, – сказал Николай, закончив писать. – И, как всегда, явился не с пустыми руками и утешениями, а с конкретным планом действий. Это, брат, дорогого стоит.
Голос императора предательски дрогнул, но в это время Ардатов чуть заметно усмехнулся.
– Ты улыбаешься, Михаил? – удивленно спросил царь.
– Прошу тебя, государь, никогда не говори моим внукам о том, что я добр. Они не поверят тебе, поскольку для них я есть олицетворение жуткой домашней тирании и муштры.
– Хорошо, обещаю тебе это, – заверил Николай, так же усмехнувшись и вспомнив своего внука Александра. – Скажи, Мишель, как ты видишь весь план нашей кампании против Наполеона? Предполагаешь ли ты активные действия наших войск против союзной коалиции?
– Честно говоря, государь, я совершенно не вижу никакого смысла в проведении вообще какого-либо наступления в настоящий момент. Наша главная задача сейчас – отбить нападение врага на наши земли и при этом хорошенько дать ему по зубам. Чем сильнее мы его стукнем, тем быстрее развалится вся союзная коалиция, а она обязательно развалится, – заверил царя Ардатов.
– Ты так сильно уверен в этом?
– Конечно. Посуди сам, государь. Сейчас англичане умело используют желание Наполеона отомстить тебе за телеграмму, посланную тобой в Париж после его прихода к власти. Кроме этого, французскому императору нужна быстрая победоносная война для поднятия своего престижа внутри страны. Больше их ничего не связывает и связывать не может, уж слишком много старых счетов и обид накопилось между этими державами. Главная наша задача сейчас – выстоять год, максимум два, стойко отбивая все натиски врага на нашу землю. При этом надо обязательно обратиться за помощью к простому народу. Объяви запись добровольцев, желающих помочь Родине в трудную минуту. У армии, конечно, хватит сил и без них, но сегодня у нас должен быть твердый тыл, без которого победа над врагом невозможна.
– Благодарю тебя, Мишель, теперь я уверен, что мы одержим победу и над Наполеоном, и над Викторией. – Николай порывисто встал и обнял своего старого товарища. – Иди, дорогой, отдыхай. А к шести часам мы с Александрой Федоровной ждем тебя. Она уже мне все уши прожужжала, спрашивая, когда приедет Мишель, когда он появится.
– Передай моей покровительнице, государь, низкий поклон. Я обязательно буду в назначенное тобой время.
Ардатов склонил голову в знак уважения и неторопливой походкой покинул царский кабинет. Только в коридоре, миновав несколько анфилад, порядком удалившись от царских покоев, граф ощутил, как взмокла его спина. При всей своей внешней невозмутимости и спокойствии, Михаил Павлович сильно волновался во время аудиенции у императора. Ты можешь иметь блестящий ум и обладать большой прозорливостью, но при этом находиться в почетной отставке в своем имении, под негласным надзором местного урядника. И все это благодаря умению господина канцлера ловко играть на простых слабостях государя императора. Как бы ни был Ардатов высоко ценим Николаем и любим императрицей, но юркий и льстивый Нессельроде сумел так основательно отодвинуть его от государственных дел, что только бедственное положение страны позволило графу вновь вынырнуть из политического небытия. Крепко, ох крепко законопатил на прозябание в подмосковном имении своего дальновидного оппонента уважаемый Карл Васильевич!
И сидеть бы Ардатову там до скончания веков, если бы не стечение ряда обстоятельств, главным из которых была императрица Александра Федоровна. Ее с Ардатовым связывали не просто дружеские отношения. Между этими двумя людьми было некое чувство, которому сложно было найти название. Была ли это любовь или какое-то другое душевное свойство, трудно было сказать. Просто императрица твердо знала, что, кроме мужа, она могла полностью рассчитывать еще на одного мужчину, который был готов исполнить любое ее желание, не раздумывая ни секунды. И сделал бы это не ради почестей и наград, а только ради того, чтобы услужить ей, горячо любимой женщине. Осознание власти над таким неординарным человеком, как Ардатов, очень льстило императрице, и она всегда составляла графу протекцию, приберегая его как самое крайнее, но очень действенное средство.
Причина, прочно связавшая молодую императрицу и малоизвестного русского дворянина столь непростыми отношениями, возникла почти тридцать лет назад, во время бунта декабристов. Тогда казалось, что сама судьба была против того, чтобы Николай занял русский престол, опустевший после смерти его брата Александра. Имея на руках официально подписанную бумагу с объявлением его императором в обход Константина, Николай встретил резкое противодействие части высшего света империи во главе с генералом Милорадовичем, за спиной которого стояла собственная мать будущего царя, вдовствующая императрица Мария Федоровна. Упустив власть из рук после трагической кончины императора Павла, она хотела стать полноправной императрицей, подобно своей великой свекрови, императрице Екатерине II. Найдя поддержку у коменданта столичного гарнизона героя Отечественной войны 1812 года генерала Милорадовича, она затеяла тайную интригу, с помощью которой надеялась получить царский скипетр.
Когда завещание покойного Александра было вскрыто и оглашено перед высшими сановниками страны, Милорадович, хищно улыбаясь, заявил при всех, что без официального отречения от престола великого князя Константина эта бумага не имеет законной силы.
– Мои четырнадцать тысяч штыков признают только эту бумагу, ваше императорское сиятельство, – весело произнес Милорадович Николаю, отчетливо намекая, что столичные войска будут подчиняться только его приказу.
Это был открытый бунт против молодого наследника. И в создавшейся ситуации Николай был вынужден отступить перед наглостью генерала. Почувствовав колебания наследника, сенаторы не стали одергивать зарвавшегося наглеца и предоставили молодому человеку самому отстаивать свои права на престол.
На молодую принцессу, уже видевшую себя новой императрицей, отказ придворных выполнять священную волю монарха произвел сильное потрясение. Воспитанная в прусской семье, Александра Федоровна на всю жизнь впитала понятие, что воля императора должна быть исполнена сразу и беспрекословно. Получив столь суровый жизненный урок, молодая женщина по-новому взглянула на окружающую ее свиту, и, к своему ужасу, обнаружила, что среди них нет ни одного верного ей человека, за исключением старой прислуги. Теперь ей повсюду виделись скрытые враги и тайные недоброжелатели, что, впрочем, было не сильно далеко от истины.
Вынужденный играть по навязанным ему правилам, Николай немедленно отправил фельдъегеря в Варшаву с просьбой к брату либо принять престол, либо дать отречение. Наступило мутное время, очень благоприятное для хитрых царедворцев, желавших половить в ней жирную рыбку. Ощутив свою силу, Милорадович уже почти открыто говорил сенаторам, что Николай по молодости лет слаб и стране нужна более опытная рука в лице вдовствующей императрицы.
Николай мужественно терпел выходки генерала, надеясь, что ответ брата внесет полную и окончательную ясность в вопросе о престолонаследии, однако его ждало жестокое разочарование. Письмо Константина имело туманное содержание, которое можно было трактовать двояко.
Узнав об ответе цесаревича, Милорадович торжествовал. Все шло так, как и было задумано старой императрицей. Теперь для полной победы был нужен дворянский заговор, подавив который можно было без зазрения совести отодвинуть молодого Николая в сторону и возвести на престол Марию Федоровну.
Как показали материалы следственной комиссии по делу декабристов, глава Северного общества Рылеев имел контакты с доверенными лицами из окружения вдовствующей императрицы, которые и подтолкнули его к активным действиям. Находясь все время в перманентном состоянии и занимаясь в основном говорильней, дворяне-заговорщики вдруг проснулись ото сна и принялись яростно готовить переворот. Позже, узнав об этом и опасаясь за честь императорской семьи, Николай полностью засекретил эти ужасные показания, храня их в своей особой папке.
По замыслу творцов этой бузы, Рылеев со товарищи должны были только обозначить угрозу престолу и не более того. Но, как часто бывает в подобных случаях, джинн, выпущенный из бутылки, не пожелал повиноваться своим освободителям. Молодые люди восприняли все слишком серьезно и, уподобившись мятежному Вашингтону, решили преобразить русскую империю в республику.
Несколько дней подряд на квартире Рылеева непрерывно собирались различные люди, из которых хозяин дома, пламенный революционер и хороший агитатор, усиленно делал новых Дантонов и Робеспьеров, не забывая при этом щедро кормить и поить их на деньги, взятые из кассы Русско-Американского банка.
Назначив в диктаторы князя Трубецкого, как имевшего полковничий чин и относительные понятия о военном искусстве, Рылеев все же решил подстраховаться, видя его колебания относительно успеха дела. Для полного и окончательного успеха восстания молодой поэт намеривался физически уничтожить всю императорскую семью, чем окончательно отрезал своим товарищам все пути к возможному отступлению. Для этой цели Рылеев уговорил поручика Розена силами подчиненного ему батальона во время восстания ворваться в Зимний дворец и расстрелять всю императорскую фамилию, включая малых детей Николая.
– Не бойся, Андрей, история нас оправдает, – вещал Рылеев, усиленно подливая поручику хмельной мадеры, до которой молодой заговорщик был очень охотлив.
Однако и этого мятежному поэту показалось мало. В его разгоряченном событиями мозгу родился простой и очень эффективный план решения всех проблем, а именно убийство самого наследника престола. В исполнители своего ужасного замысла наследник Робеспьера определил Петра Каховского, мелкого дворянина, вот уже полтора месяца полностью жившего за счет Рылеева.
– Петруша, пришла пора платить долги. Мне и Отечеству, – величаво произнес поэт вечером тринадцатого декабря, ненавязчиво подталкивая Каховскому дуэльный пистолет. Тот недолго отнекивался от поднятия руки на помазанника Божьего. Полностью погрязший в денежных долгах Рылееву, он давно цинично смотрел на жизнь, стараясь видеть во всем только положительные стороны своего существования.
Николай был хорошо информирован о дворянском заговоре, но ничего не мог предпринять против него, полностью лишенный власти благодаря стараниям Милорадовича. Единственное, что он мог предпринять, так это повторно послать к Константину курьера для получения акта отречения. Эту важную миссию он возложил на своего младшего брата Михаила, душой и телом преданного ему. Одновременно с этим цесаревич велел подготовить манифест, в котором объявлял себя императором, ссылаясь на волю усопшего брата и отказ от престола Константина, который Михаил должен был вот-вот привезти.
Младший брат не подвел Николая, доставив в Петербург долгожданное отречение вечером тринадцатого декабря и с честью выполнив тайную миссию, о которой мало кто знал, и в первую очередь вдовствующая императрица. Когда поздно вечером Милорадович прочитал привезенные из Варшавы бумаги, он не смел более протестовать и первым принес присягу верности новому правителю России.
Казалось, что худшее уже позади, но утро четырнадцатого декабря явило молодому императору нового врага в лице восставших полков, вышедших на Сенатскую площадь к памятнику Петру I.
– Константина, Конституцию! – ретиво кричали стоявшие в каре солдаты, которым заговорщики торжественно объявили, что подлинный император Константин Павлович прислал манифест о сокращении срока службы до пяти лет и приказ о выплате двойного жалования по случаю своего вступления на престол.
Прекрасно зная сокровенные нужды рекрутов, декабристы били точно в десятку, говоря солдатам то, что те хотели услышать. На вопросы городских прохожих, кто это такая Конституция, солдатики браво отвечали, что это польская жена нового государя императора Константина Павловича.
Стремясь загладить свой прежний проступок, Милорадович уговорил царя не применять силу против восставших солдат, пообещав ему вернуть полки в казарму, чем вызвал у Николая огромную радость. Как истинно верующему православному христианину, царю глубоко претило пролитие крови своих подданных, тем более в начале своего правления.
Известие о бунте солдат столичного гарнизона ввергло Александру Федоровну в сильнейший шок. Тревожная атмосфера последних недель сильно расшатала нервы молодой женщины, и весть о выступлении полков стала последней каплей. Со слезами на глазах она провожала своего любимого мужа на переговоры с восставшими, прекрасно осознавая, что, возможно, видит его последний раз в жизни, равно как и то, что сама вместе с детьми может не дожить до завтрашнего дня.
Стремясь полностью изолировать восставших, Николай стянул к площади все полки, признавшие его власть и не купившиеся на коварные посулы заговорщиков. Однако гораздо больше было тех, кто выказал царю свою покорность на словах, но на штыки их Николай не мог полностью положиться в трудную минуту.
Императору стало ясно, что дело приняло самый худший оборот, когда его пригласили к умирающему Милорадовичу, получившему пулю в спину в тот момент, когда он уговаривал солдат признать власть Николая и вернуться в казармы. Не решившись подойти к окруженному свитой царю и выстрелить в него, господин Каховский решил выплатить свой долг Рылееву, сразив боевого генерала в самый важный момент восстания. Слушая речи прославленного героя, солдатские ряды заколебались и были готовы вернуться в казармы.
В этот момент заговорщики выбирали себе нового диктатора вместо не пришедшего на площадь Трубецкого. Им оказался Евгений Оболенский, друг и сослуживец поручика Розена, который в это время вел свою роту прямо к дверям Зимнего дворца. На защиту дворца Николай оставил около двух взводов саперов, шефом полка которых он являлся. Командовать временным гарнизоном Зимнего дворца было поручено поручику Штольцу – остзейскому немцу, в котором новая императрица видела некоторую опору в столь опасное для себя время.
Но, как часто бывает в трудный момент, люди, на которых ты очень надеешься, часто подводят по своей скрытой слабости или непрофессионализму. Так случилось и со Штольцем. Когда мятежники только приблизились к дворцу, он с белым, перекошенным от страха лицом вбежал к Александре Федоровне.
– Ваше величество, мятежники окружают дворец! Их много, и мы не сможем остановить их! – прокричал поручик, совершенно позабыв, что он военный и его прямой долг защищать насмерть напуганную женщину. – Бегите, бегите, государыня! – испуганно блеял Штольц, лихорадочно приплясывая на одном месте. Едва только молодая женщина взглянула в его полные страха глаза, как сразу поняла, что у нее нет никакой защиты и смерть с минуту на минуту может ворваться в комнату, грохоча коваными солдатскими сапогами.
Крик ужаса вырвался из ее груди, ноги подкосились, и она рухнула на пол на том самом месте, где ее застало роковое известие. С большим трудом, опираясь на пол одной рукой, императрица подняла вторую, наивно пытаясь защититься от приближающейся смерти. Из ее сведенного спазмом горла вылетали гортанные звуки, а ее прелестная русая головка стала непроизвольно подергиваться из стороны в сторону.
Видя ужасное положение женщины, Штольц, как заводной истукан, продолжал бестолково топтаться вокруг нее. Он только бубнил призывы к спасению, но ничего не сделал, чтобы помочь своей императрице. Неизвестно, что было бы дальше с несчастной Александрой Федоровной, но именно в этот момент в ее жизни появился Михаил Ардатов. Этого молодого подпоручика она ранее несколько раз видела стоявшим на внутреннем карауле и, проходя мимо застывшего на часах Ардатова, ловила на себе его восхищенные взгляды. Они были ей приятны, в отличие от других откровенно раздевающих мужских взглядов.
Сильным ударом в ухо Ардатов сбил Штольца с ног, и тот кубарем отлетел прочь от беззащитно лежавшей на полу императрицы.
– Убрать к чертовой матери! – громко приказал Ардатов, и, повинуясь полученному указанию, стоявшие возле двери солдаты ловко подхватили Штольца под руки и подобно кулю поволокли его по полу в направлении дворцовой гауптвахты.
Сам Ардатов подошел к Александре Федоровне и протянул ей руку, желая помочь подняться, но в этот момент силы оставили молодую женщину и она стала падать на спину. Михаил успел вовремя подхватить лишившуюся чувств императрицу и, быстро забросив ее себе на плечо, направился к стоявшему у окна креслу.
Что тихим голосом говорил ей Ардатов, стоя возле кресла на одном колене, так и осталось тайной для всех придворных, боязливо жавшихся вдоль зальных стен. Но только все явственно видели, как фарфорово-бледная белизна лица Александры быстро сменилась розовым цветом жизни, энергично заливавшим ее щеки, лоб и шею. Голова императрицы перестала трястись, ее глаза покинул ужас, уступив место надежде и вере в благополучный исход. Не вставая с колена, Ардатов поцеловал кончики пальцев руки Александры Федоровны, получив в ответ крестное знамение.
– Гричанов, Копылов! – зычным голосом подозвал к себе солдат поручик. – Стоять здесь возле государыни императрицы и никого не подпускать к ней, кроме меня и государя. Принесите сюда наследника и девочек! – приказал он челяди, которая со всех ног бросилась исполнять повеление человека, в голосе которого звенела уверенность в своих действиях.
– Не извольте беспокоиться, ваше благородие! Не подведем, – рыкнули солдаты, занимая свой новый пост по бокам от кресла императрицы и дружно ставя ружья к ноге.
– Не волнуйся, государыня, отобьемся! – произнес Ардатов и тут же выбежал вон, чтобы принять общее командование над саперами.
И действительно, невероятно, но факт, в этот день они отбились от превосходивших их по численности мятежных финляндцев. Увидев, как выстроенные в двойную линию саперы по команде офицера взяли их на прицел, мятежники сразу сникли и стушевались. Распаленные словами Розена, они ожидали увидеть напуганных обитателей дворца, но вместо них встретили горстку людей, готовых умереть на своем посту, но не отступить.
От той решимости, которая читались в лицах и фигурах саперов, у мятежников сразу пропала всякая охота драться. Несмотря на гневные понукания своего поручика, финляндцы пробежали в сторону Сенатской площади на значительном расстоянии от застывшего строя саперов, только выкрикивая ругательства и угрозы. В ответ из рядов солдат Ардатова неслись смешки и выкрики в адрес горе-вояк, не решившихся рискнуть своей жизнью ради выполнения приказа.
Так по воле судьбы возник необычный тандем прусской принцессы и русского дворянина, в котором Шарлотта играла главенствующую роль. Только она решала вопрос, где и кем будет служить ее протеже. Михаил всегда безропотно покорялся монаршей воле и никогда не жалел об этом. Так, настоянию царицы Ардатов командовал личным конвоем государя, когда Николай принимал участие в войне с турками и вместе с русскими войсками форсировал Дунай.
Кроме службы, императрица приняла самое действенное участие в личной жизни Ардатова, выбрав ему в невесты внебрачную дочь князя Гагарина. Этот брак принес Михаилу достаток, графский титул и богатое подмосковное имение, ставшее свадебным подарком от государя. Женившись, Ардатов никогда не жалел о выборе императрицы и всячески благодарил ее за монаршее участие в своей жизни.
При подобном благоволении со стороны Александры и Николая Ардатов не был придворным шаркуном и регулярно участвовал в различных компаниях и войнах. Так, кроме турецкой войны, он участвовал в подавлении польского восстания и два раза ездил на Кавказ, сражаясь против немирных черкесов. Не поддержав мнение царя об оказания помощи Вене, Ардатов не принял участие в венгерском походе, отправившись в вынужденную отставку.
Изнывая от безделья, он как частное лицо посетил оренбургского губернатора Перовского, с войсками которого принял самое действенное участие в походе на кокандскую крепость Ак-Мечеть, полностью контролировавшей низовье Сырдарьи. Этот поход через безводные степи и пустыни юга завершился полным успехом в отличие от прежнего похода.
Все время своей опалы Ардатов постоянно поддерживал связь со своим царственным ангелом-хранителем. Он свято верил в свою счастливую звезду, которая его не обманула. Медленно, но верно «дрожащая императрица», как за глаза называл ее двор, внушала Николаю мысль о необходимости возвращения ко двору «милого Мишеля». Вода камень точит, говорят в народе, и воздействию Шарлотты не смог противостоять даже всесильный Нессельроде, которого она сильно недолюбливала.
– Ах, Мишель, ты мой самый преданный друг и помощник! Не знаю как, но ты совершил настоящее чудо. Ты вернул Николая к жизни! – радостно щебетала императрица Ардатову, когда в назначенное царем время он вошел в столовую Зимнего дворца, где его уже с нетерпением ждали.
Согласно давнему ритуалу между ними, Ардатов нежно поцеловал протянутую ему царственную руку, тогда как императрица ласково погладила его седеющую голову.
– Я рад, что смог угодить вам, ваше императорское величество, – скромно ответил Михаил, проникновенно глядя в знакомые ореховые глаза.
– Нет, нет, это ты снова несказанно помог мне, ты вернул мне моего мужа! – пылко заверила императрица Ардатова. – Наши военные неудачи так сильно расстроили его, что я всерьез опасалась за его здоровье. Сегодня же за обедом я совершенно не узнала Николая, так сильно изменилось его настроение после беседы с тобой. Государь полон решимости довести войну до победного конца, и это все благодаря тебе.
Их воркование прервало появление Николая, который действительно значительно изменился. Теперь перед Ардатовым был постаревший, но все еще очень активный государственный муж, на лице которого не было и следа хандры и той серой безысходности и подавленности, что еще с утра царила на венценосном челе.
– Твое назначение моим личным посланником с особыми полномочиями уже подписано мною, как и приказ о произведении тебя в генерал-лейтенанты, – торжественно произнес царь, едва только все расселись за столом.
Ардатов попытался открыть рот, но царь решительным жестом осадил его.
– Не спорь, Мишель. Твое повышение в звании – это запоздалая награда за твое участие в Аральском походе генерала Перовского. Приказ о его выступлении в Индию я также подписал, и сегодня с фельдъегерем он будет отправлен в Оренбург, – продолжил Николай, заговорщицки подмигивая Ардатову, который сидел по его правую руку.
– И куда ты отправляешься, Мишель? – тревожно спросила царица.
– Он едет в Крым, дорогая Шарлотта. Наш милый Мишель почему-то считает, что французы и англичане высадятся именно там и нигде иначе. Я пытался его переубедить в этом, но он упрямо держится за свою идею.
– Ну а где им нападать, государь, кроме как не на юг? Стояние под Варной для них смерти подобно, – ответил Михаил.
– Насчет смерти ты абсолютно прав. Сегодня пополудни гонец привез донесение из штаба Горчакова. В лагере противника свирепствует мор, и, по самым скромным подсчетам, они уже потеряли около двух тысяч человек больными и умершими.
– Будь осторожен, Мишель, я так за тебя боюсь, – попросила Александра Федоровна. – С годами каждая потеря близкого тебе человека – это настоящая трагедия.
– Ну что ты, матушка государыня, сейчас в Крыму тепло, много фруктов и свежий морской воздух. Скорее всего, именно этим приятным времяпровождением и ограничится мое пребывание в землях Тавриды, – успокоил ее Ардатов. – Да и рано мне умирать. Внуков надо поставить на крыло, дать им наставление, благословить на женитьбу. Никак нельзя.
– Да, расскажи мне о них, давно хотел узнать о твоих сорванцах от тебя лично, а не в пересказах Шарлотты, – попросил Николай.
И беседа за столом плавно перешла на мирную житейскую тему, где совершенно не было места войне, о которой в этой комнате напоминал лишь мундир, надетый императором. Со дня начала боевых действий, по давно заведенному порядку, Николай каждый день надевал его, демонстрируя свою мобилизацию на нужды государства.
Ардатов покинул Зимний дворец около восьми часов вечера, сославшись на необходимость как следует подготовиться к дальней дороге. К новому месту службы он собирался выехать немедленно, чем вызвал горячее одобрение монарха. Правда, расставаясь с августейшей четой, Ардатов несколько лукавил. Простившись с государем императором, он направился не к себе на квартиру, а прямиком в Большой театр. Господин граф как раз успевал к окончанию балетного представления. Подобно царю, Ардатов также был неравнодушен к прелестям молоденьких актрис, в среде которых он уже успел отметиться по приезде в столицу.
С большим букетом цветов Михаил Павлович чинно вошел под своды храма искусства и сразу направил свои стопы за кулисы, где его уже хорошо знали. За время короткого пребывания в столице, кроме изучения бумаг и прочей работы, граф успел несколько раз побывать в этом милом его сердцу заведении. Жизнь была так коротка, и брать свое нужно было смело и решительно, ничего не откладывая на завтра. Ведь завтра его уже ждали Крым, Севастополь, война с ее кровью, страданиями, смертью, где совершенно не было места и времени для высоких и романтических чувств.

Глава II
Севастопольская страда на море

Тревожной и напряженной была жаркая крымская ночь с тридцатого на тридцать первое августа для личного посланника государя императора в Севастополе. Расположившись на открытой мансарде небольшого флигелька на берегу моря, генерал-лейтенант Ардатов спал, что называется, вполуха и вполглаза. Сильно измученный дневной канителью, Михаил Павлович не мог позволить себе полноценного сна, так как этой ночью должны были поступить важные известия от патрульных судов. Вот уже третьи сутки они бороздили морскую гладь в ожидании появления англо-французской армады. По расчетам Ардатова, вражеские корабли должны были появиться у русских берегов со дня на день, но с этим было категорически несогласно все высшее командование Севастополя и Крыма.
Это дружное противостояние со стороны Меншикова и адмиралов личный посланник государя императора отметил уже с первого дня своего прибытия в Севастополь. Будучи умным и дальновидным человеком, Михаил Павлович не стал заниматься таким глупым делом, как перетягивание каната с целью выяснить, кто самый главный среди местных командиров. Не желая ненужных конфликтов, он принципиально не стал вмешиваться в дела крымской армии и черноморского флота, полностью отдав их на откуп князю Меншикову и вице-адмиралу Корнилову.
Все, чем занимался Ардатов, это была подготовка главной базы русского флота к отражению возможной высадки вражеского десанта. Непрерывным потоком поступающие известия из Варны о жестокой эпидемии среди экспедиционных сил союзников ничуть не успокаивали графа. Хорошо зная сущность своего противника, вопреки общему мнению генералов и адмиралов, он был уверен, что вражеский флот не покинет Черное море, не попытавшись нанести России тяжелый удар. Поэтому все свое время он проводил инспектируя бастионы и батареи крепости, оценивал их боевую готовность, а также рекогносцировку окрестностей Севастополя.
Все его замечания и предложения по улучшению обороны города тяжелым бременем легли на плечи военного инженера, транш-майора Тотлебена, присланного в Севастополь из Дунайской армии Горчаковым. Впрочем, Эдуард Иванович был только рад этому, так как в лице Ардатова он получил не только могучего союзника, но и горячего единомышленника.
Князь Меншиков только скептически поморщился, когда Ардатов потребовал начала немедленного строительства защитных укреплений не только вокруг северной, но также и вокруг южной части Севастополя. Не будь граф личным посланником императора с особыми полномочиями, все оборонные планы так и остались бы на бумаге, в ожидании высадки вражеского десанта на крымскую землю. Узнав, что государь придает особое значение обороне города, князь не посмел перечить начинаниям Ардатова. Это, впрочем, не помешало Меншикову чуть ли не вдвое сократить требуемую помощь и в тот же день отписать царю бумагу, в которой князь выражал озабоченность действиями посланника. По твердому заверению Александра Сергеевича, враг не посмеет высадиться в Крыму, а Ардатов разводил ненужное строительство, только желая пустить пыль в глаза за счет казенных средств.
Другим камнем преткновения между Ардатовым и светлейшим князем было требование графа о немедленном выселении с побережья на время военных действий крымских татар как потенциальных сторонников противника, способных нанести удар в спину русским войскам. Это требование царского посланника вызвало у Меншикова самый яростный протест. С пеной у рта он стал доказывать Михаилу Павловичу, что подобные действия только нанесут огромный вред мирному сосуществованию в Крыму русских и татар.
– Вы, господин граф, плохо представляете себе к чему, приведет это выселение! Татары озлобятся на эти неправомерные действия и ответят всеобщим восстанием и жуткой резней в нашем тылу! – пафосно вещал князь.
Давно привыкший к тому, что его мнение является истиной последней инстанции, Меншиков решительно отметал все доводы и возражения, приводимые его собеседником. Видя, что светлейший князь непреклонен и готов стоять до конца, Ардатов прибег к последнему аргументу, все это время лежавшему в его походном сундучке. Это был царский указ о принудительном выселении татар, коим царский посланник дальновидно запасся в Петербурге перед своим отъездом.
Повелению государя императора, Меншиков, конечно, не посмел перечить, но в отместку князь спихнул исполнение указа на самого Ардатова, который и без того был очень занят различными делами. Главнокомандующий крымской армией очень надеялся, что петербургская выскочка сломает себе шею, угодив в им же вырытую яму, но Ардатов, к его тайному разочарованию, блестяще справился с этой задачей. Перед самым началом акции граф встретился со старейшинами и знатными представителями крымской диаспоры и довел до их сведения указ императора.
Всем жителям побережья предписывалось в трехдневный срок покинуть свои жилища и переселиться к Бахчисараю и Перекопу. Ардатов специально подчеркнул, что отселение татар с побережья носит временный характер и все они могут спокойно вернуться к себе домой, как только военные действия закончатся.
– Всякий, кто откажется выполнить волю государя, будет объявлен врагом и понесет наказание согласно законам военного времени, – твердым голосом произнес Ардатов, стоя перед сидящими на корточках татарами. – Не в ваших и не наших интересах доводить дело до крайностей и проливать кровь, тогда как можно решить все миром.
Собравшиеся в губернаторском доме посланники крымских поселений хмуро слушали статного московита, объявившего им волю белого царя. С какой радостью многие из них если не перерезали бы ему горло, то с радостью растоптали бы его ногами, как это делали их деды и прадеды в предыдущие века! Однако сегодня сила, как и правда, была не на их стороне. Глядя в решительное и твердое лицо царского посланника, они видели человека, не привыкшего бросать слова на ветер и готового в любой момент доказать их делом.
Будь сейчас у берегов Крыма англо-французская эскадра или был бы высажен на берег их десант, возможно, татары повели бы себя совершенно иначе. Однако лорд Раглан со своей эскадрой был в далекой Варне, и старейшинам пришлось подчиниться силе русских штыков.
Переселение произошло без особых эксцессов, к огромному разочарованию Меншикова. Медленными вереницами уходили татары со своим скарбом в сторону Бахчисарая, гоня впереди себя отары овец и лошадей, очищая прибрежную зону. Отселение татар происходило по всему южному побережью Крыма, на котором Ардатов видел два удобных места для высадки вражеского десанта. Это были районы Евпатории и Феодосии, и граф не желал давать противнику ни одного лишнего шанса.
«Мера, предпринятая мною, государь, носит сугубо вынужденный характер. Очень даже может быть, что ее положительные последствия проявятся не столь скоро и не в столь значимой степени, как того хотелось бы светлейшему князю Меншикову. Однако, государь, все мои помыслы и усилия направлены не только на сохранение жизни русских солдат, а также твоих мирных подданных, вне зависимости от вероисповедания. Еще в Петербурге, настаивая на отселении татар, я полностью руководился утверждением великого римского императора Аврелиана, говорившего, что самые ужасные беды – это те, что с нами не случаются».
Так писал Ардатов в своем докладе к Николаю, который ушел в столицу вслед за гневным посланием светлейшего князя об опасных действиях царского посланца по переселению татар. Письмо Меншикова содержало множество весомых и убедительных аргументов и было подписано как военными, так и гражданскими лицами, но император не изменил своего решения. Он полностью поддержал действия посланника, написав в ответ своему любимцу всего три слова: «Я так желаю».
Опытный паркетный лис моментально оценил всю крепость позиций Ардатова и на некоторое время оставил его в покое. Он даже смолчал, когда Михаил Павлович приказал вывезти из Евпатории в Севастополь хранящиеся там хлебные запасы. Князь только записал это распоряжение Ардатова в свой личный кондуит. В нем светлейший князь скрупулезно собирал все промахи и глупости, свершенные, по его мнению, Михаилом Павловичем, для предъявления их государю в нужный момент.
К своему большому огорчению, Ардатов, вслед за Меншиковым, не нашел полного понимания со стороны моряков. Вице-адмирал Корнилов занимал сугубо оборонительную позицию, заранее отдавая всю стратегическую инициативу в руки врага. Признавая полное превосходство винтового флота неприятеля над русскими парусниками, Корнилов не видел иного выхода, как забиться на внутреннем рейде и ждать исхода врага с Черного моря.
– Вступление нашего флота в открытое единоборство с паровым флотом англичан и французов приведет ко второму Трафальгару и только. Гораздо больше пользы мы принесем, находясь под защитой береговых батарей, вместе с которыми мы сможем отразить нападение врага на Севастополь, – говорил Корнилов Ардатову на совещании штаба флота.
– Я полностью согласен с вашими выводами относительно второго Трафальгара, Владимир Алексеевич, но совершенно не согласен с вами относительно пассивной роли флота. Вы совершенно забываете о восемнадцати колесных пароходах, плавающих по Черному морю. Почему вы не хотите использовать их против неприятеля?
– Простите, господин генерал-лейтенант, но в качестве кого? – холодно спросил уязвленный Корнилов, намеренно подчеркнув принадлежность Ардатова к сухопутным войскам.
– В качестве брандеров, Владимир Алексеевич, в качестве брандеров. Вы сами же в своей докладной записке писали о большой роли брандеров в предстоящей войне на море и почему-то не хотите применить свою блестящую идею на практике. Возможно, вы имели в виду использование брандеров против парусных судов, но почему нельзя использовать их против паровых кораблей? Ведь колесные пароходы по своей скорости мало чем уступают винтовому кораблю. Даже пускай часть их погибнет от огня вражеского флота во время сближения, но зато остальные могут нанести ему огромный вред, если сумеют уничтожить линейные корабли с пехотой, приготовленной для десантирования на нашу землю.
Корнилов был сильно поражен, что сухопутный генерал читал его докладную записку и относительно неплохо ориентируется в морском деле. Однако адмирал не пожелал отступать от уже занятой позиции, несмотря на логичные аргументы оппонента.
– Боюсь, Михаил Павлович, что ваше предложение трудно осуществимо на практике. Достаточно одного попадания бомбы в пароход, и он полностью выйдет из строя. По этой причине число брандеров, которые смогут достичь кораблей противника, будет ничтожно мало, если не сказать хуже. Ведь даже приблизившись к линейным кораблям вплотную, команда брандера обязательно попадет под ружейный огонь десанта, что сделает невозможным выполнение поставленной задачи, – уже чуть более миролюбиво сказал Корнилов Ардатову.
– Я уже думал над этим вопросом, и, по моему мнению, наши брандеры имеют неплохие шансы на успех, – не сдавался Ардатов.
– Каким же образом? – вмешался в разговор адмирал Нахимов. Морская субординация не позволяла ему открыто поддержать идею Ардатова, но он был готов внимательно выслушать его аргументы.
– Во-первых, как мне известно, все крупнокалиберные орудия линейных кораблей изначально создавались для ведения огня по малоподвижным кораблям противника, а колесные пароходы к этому типу никак нельзя отнести. Во-вторых, для нанесения повторного залпа нужно никак не менее пяти минут, а за это время наши колесные брандеры могут оказаться в мертвой зоне, и вся корабельная артиллерия будет бесполезна против них.
– Но вы забываете о десантной пехоте на судах противника, – упрямо не сдавался Корнилов. – Даже если все будет так, как вы говорите, и брандеры смогут прорваться, шквальный ружейный огонь с бортов сведет к нулю все ваши усилия.
– Так что же нам мешает защитить экипаж пароходов мешками с песком, прочными деревянными щитами и даже установлением картечных пушек для ответного обстрела противника? Почему нам не оснастить колесные пароходы выдвижными шестовыми минами, мгновенно взрывающимися при соприкосновении с корпусом вражеского корабля, что гораздо быстрее выводит корабль противника, чем обычный огонь брандера? Подобное вооружение, как мне известно, имеется в распоряжении русского флота, или я ошибаюсь? В конце концов, можно просто применить пароход как таран для нанесения урона судам неприятеля.
Тихий вздох пронесся по рядам адмиралов и капитанов, приглашенных Корниловым на встречу с Ардатовым. Им очень хотелось осадить не в меру ретивого сухопутного прожектера, но в его словах было хорошее зерно рационализма, отрицать наличие которого морские волки не посмели. Единственным минусом всего предложенного графом было то, что этим прежде никто из присутствующих моряков не занимался и не горел большим желанием к осуществлению предложенных идей. Колесные брандеры, вооруженные пушками и шестовыми минами – все это было так неожиданно и необычно на фоне уже привычных парусных корветов, фрегатов и линейных кораблей, пусть даже измененных паровыми машинами и гребными винтами.
– Простите, граф, но откуда у вас такие углубленные познания в морском деле? – осторожно поинтересовался адмирал Истомин. – Скажите честно, кто вас консультировал перед отъездом в Севастополь? Ведь к морскому делу вы имеете совсем малое отношение.
– Вы, господа, вы были моими консультантами! – просто ответил Ардатов. – Почти целый месяц я внимательно читал все ваши записки, направленные в адмиралтейство, и выбрал из них то, что, на мой взгляд, было интересным.
– Однако никто из нас не писал о мешках с песком! – буркнул недовольный Корнилов, которого хлестко били его же оружием.
– Если говорить честно, то идею с песком мне подсказали простые матросы, когда я разговаривал с ними в порту. Нижние чины отнюдь не так глупы, господа, смею вас заверить.
– Да-с, господин граф. Смекалки и сообразительности нашим матросам не занимать! – довольно подтвердил Нахимов.
– Так что же, господа адмиралы, возьмемся за это дело? Я вам обещаю полную поддержку не только со своей стороны, но и самого государя императора, – сказал Ардатов, убежденный в положительном ответе, но неожиданно для себя получил лишь холодное молчание. Обиженный и раздраженный столь бурным вторжением в морское дело постороннего флоту человека Корнилов, главный из адмиралов, не подал голоса в поддержку прожектов Ардатова. Его примеру последовали все остальные моряки, не смея изменить своей кастовой сущности, даже при явной выгоде предлагаемых изменений.
Михаил Павлович с достоинством перенес свое поражение там, где он надеялся найти горячую поддержку. Он не стал взывать к разуму собравшихся моряков, логике и прочим аргументам. Не изменившись в лице ни на йоту, он подчеркнуто официально обратился к Корнилову, который хмуро смотрел в сторону:
– Господин вице-адмирал, потрудитесь, пожалуйста, не позднее третьего числа предоставить мне команду охотников на восемнадцать брандеров. Мне нужны исключительно добровольцы. Если среди моряков не найдется желающих, я буду набирать охотников среди пехоты и гражданских лиц. Всего доброго, господа, рад был общению с вами.
Адмирал Корнилов молча снес сказанную графом гадость и только холодно кивнул головой, давая понять, что отданное распоряжение личным посланником императора будет выполнено.
Узнав о крупном разногласии Ардатова с моряками, светлейший князь очень обрадовался и решил не мешать дражайшему Михаил Павловичу уж на этот раз окончательно свернуть себе шею. По глубокому убеждению Александра Сергеевича, ни один из армейских генералов изначально не был способен ничего понимать в морских делах. Желание Ардатова влезть во флотские дела, по мнению князя, было авантюрой чистейшей воды и сулило столичному зазнайке оглушительный провал. Кондуит князя пополнился новым материалом, а в Петербург отправилась очередная депеша, извещающая государя о новом чудачестве царского посланника.
Сам Михаил Павлович был очень сильно обескуражен своей неудачей с моряками, но, философски рассудив, что адмиралы мало чем по своей сущности отличаются от сухопутных генералов, он успокоился. Стоически перенеся жизненный сюрприз, граф решил в делах о брандерах сделать ставку на молодых, как он сам ранее советовал царю.
С особой тщательностью и придирчивостью он отбирал из присланных Корниловым моряков экипажи будущих брандеров. Всего в распоряжении Черноморского флота было восемнадцать колесных пароходов, но Ардатов потребовал конфисковать и передать на нужды флота и двадцать один частый пароход, курсирующий между Одессой и Керчью.
Беседуя с людьми, Ардатов прежде всего хотел узнать, что двигало человеком, изъявившим желание записаться в охотники – приказ сверху или личная инициатива. Когда отбор был закончен, граф выступил перед смельчаками с небольшой речью:
– Дело, которым вы решили заняться, братцы мои, очень трудное и опасное. Многие из вас могут не вернуться назад, сложив свои буйные головы под английскими пулями и французскими ядрами, что, впрочем, часто бывает на войне. Поэтому предлагаю вам еще раз как следует подумать о своем участии в предстоящей операции.
Среди охотников на мгновение воцарилось молчание, а затем сидящий в первых рядах мичман Бутузов произнес сочным басом:
– А что тут думать, ваше превосходительство! Вы пока каждого из нас опрашивали, мы уже сто раз имели возможность подумать.
– Верно, – поддержал его старший матрос с «Уриила» Николай Матюшенко. – Вы уж из нас всю душу своими расспросами вытрясли, ваше превосходительство. Те, кто сомневался, уже давно ушли.
– Ну что ж, тогда продолжим. Не буду лукавить, хотя по всем моим расчетам вы сможете приблизиться к противнику и уничтожить его корабли, но у судьбы всегда найдется в рукаве какая-нибудь козырная гадость. Возможно, кто-то погибнет, не дойдя до цели, но я твердо убежден, что все остальные с честью выполнят свою боевую задачу.
– Непременно сделаем! – заверил графа лейтенант Корф, и его дружно поддержали все остальные охотники:
– Не извольте сомневаться, Михаил Павлович!
Начав создавать охотничью команду, граф сразу попросил, чтобы моряки именовали его по имени-отчеству, что с большой радостью было воспринято младшими чинами, вначале сильно тушевавшимися от общения с генералом.
– Всякое геройство и храбрость должны быть вознаграждены, братцы. Это мое личное мнение, и потому, пользуясь правом, данным мне государем императором, извещаю вас, что ваш подвиг не будет забыт. Каждому из тех, кто выйдет в море, будет выплачено триста рублей и еще тысяча рублей за каждый уничтоженный вражеский корабль. Все, кто вернется обратно, будут представлены к награде, Владимирскому кресту с мечами. Повторяю, все вернувшиеся охотники, невзирая на чины и звания. Кроме этого, офицеры будут произведены через чин, а нижние чины получат личное дворянство. Те из вас, кто понесет увечья, будут взяты на полный государственный пенсион, а семьи погибших получат именные пенсии от государя. Деньги, причитающиеся охотникам за проведенную атаку и уничтожение судов противника, в случае их гибели будут выплачены семьям в полном объеме и без всяких проволочек. В этом, братцы, я даю вам слово.
С замиранием сердца и тихим восторгом слушали моряки слова своего сухопутного командира, и ни у одного из них в душе не шевельнулся червь сомнения. Все верили, что граф Ардатов сдержит все свои обещания, ведь в этом они уже успели убедиться. По его распоряжению охотникам было выделено отдельное помещение, где они с большим удовольствием столовались, а часть из них и проживала в ожидании появления врага.
К концу августа брандеры уже были полностью оснащены всем необходимым и были готовы по первому сигналу выйти в море для атаки врага. Сведения, поступающие из Варны, рисовали плачевное состояние союзных войск. Еще не было боевых столкновений с противником, а англо-французские войска понесли потери от холеры в размере двух тысяч человек.
Английский лорд Раглан в категорической форме потребовал от маршала Сент-Арно произвести высадку в районе Севастополя еще до того, как союзная армия перемрет от поноса. Конечно, британский фельдмаршал сильно преувеличивал бедственное положение своих войск, однако ужасная эпидемия и вынужденное бездействие начинали разлагать армию изнутри. Поэтому нужно было действовать, и действовать немедленно.
Наконец, после энергичного обмена посланиями между французским императором Наполеоном и британским премьером лордом Пальмерстоном вопрос о высадке в Крыму был окончательно решен. В Варну стали спешно прибывать транспортные средства под прикрытием фрегатов и линейных кораблей союзников. Эти приготовления не укрылись от глаз русской разведки, которая имела хорошо отлаженный канал связи в лице греческих контрабандистов, курсирующих между Варной и Одессой. Известие о прибытии транспортов немедленно ушло в Россию, и теперь оставалось только ждать появления врага.
Как уже отмечалось, для высадки десанта в Крыму было только два удобных места: Евпатория и Феодосия. Наиболее удобным, по мнению Ардатова, был первый вариант. Конечно, Михаил Павлович совершенно не исключал возможности того, что союзники могут предпринять отвлекающий маневр и с этой целью направить к Феодосии какую-то часть флота. Однако зачем высаживать десант на столь большом расстоянии от своей главной цели, Севастополя, уничтожением которого союзники полностью удаляли Россию с берегов Черного моря! Именно это Ардатов безуспешно пытался доказать светлейшему князю, но тот и слушать не желал о необходимости проведения защитных мер против десанта противника.
– Ну что вы, право, так волнуетесь, граф? Ну высадятся французишки с британцами на нашу землю, так наши чудо-богатыри тут же их и разобьют. Да разобьют так, что супостат и ног унести не успеет, вот увидите. Почище двенадцатого года будет! – уверял Меншиков Ардатова в приватной беседе.
Михаил Павлович, не желая вносить раздор и сумятицу в ряды крымского генералитета, высказывал все свои соображения князю исключительно при личной встрече, ограничиваясь на общих совещаниях лишь некоторыми вопросами.
Отсутствие противника на русской территории ставило Ардатова в двойственное положение. Он не мог свободно требовать от Меншикова того или иного действия по защите Крыма, не опасаясь оказаться в роли банального перестраховщика. Прекрасно зная, как могут многочисленные наветы испортить дружеские отношения с монархом, Ардатов был вынужден ограничиться созданием отряда охотников и терпеливо ждать развития дальнейших событий. Все добровольцы были переведены в готовность номер один и, находясь в своей казарме, были готовы выступить по приказу Ардатова в любое время дня или ночи.
Для сохранения в секрете истинной цели сбора колесных пароходов в бухте Севастополя было объявлено, что они собраны для буксировки парусных кораблей, фрегатов и корветов к месту боя в случае появления кораблей противника. Такая дезинформация была вполне правдоподобной, поскольку буксировка малыми пароходами больших парусных судов уже практиковалась в Европе в то время.
Эта вынужденная позиция не приносила душевного облегчения Михаилу, и поздними вечерами он горько и тяжело вздыхал от осознания того, как преступно мало сделано для обороны Крыма. Вдвое больнее ему было осознавать тот факт, что препятствовали этому его же боевые товарищи, упрямо державшиеся за престарелые догмы ведения войны и русское авось да небось.
Сидя в мансарде и вперив усталый взгляд в темные воды моря, он молил Бога дать ему силы противодействовать всей этой мышиной возне вокруг себя и Севастополя. За короткий срок пребывания в городе граф успел полюбить этот город всей душой и искренне желал защитить его от врага, уже изготовившегося к смертельному броску. Именно с этими ожиданиями вот уже четвертую ночь и засыпал вполглаза и вполуха граф Ардатов, готовый в любую минуту встрепенуться и начать действовать, едва только появится тревожная весть. С этой целью несколько маленьких шхун и баркасов несли непрерывное патрулирование перед Евпаторией, сменяя друг друга через каждые девять часов.
Один томительный день тянулся вслед за другим, но объединенная армия французов и англичан словно вымерла, бесследно растворившись на широких просторах Черного моря. Долгожданное известие пришло только рано утром и не со стороны моря. Его принес донской казак из отряда капитана Зоргича, несшего патрульную службу на берегу вблизи Евпатории.
Рано утром обходя морской берег, патрульные услышали со стороны Евпатории несколько глухих взрывов, вслед за которыми были явственно слышны громкие крики и ружейная пальба. Поскольку наших кораблей в этом районе не должно было быть, казаки сразу поскакали с донесением к Ардатову, оставив несколько человек продолжать вести разведку.
Вскоре сообщения стали поступать в Севастополь стремительным потоком, позволяя составить предварительную картину действий противника. Те глухие взрывы, что всполошили патрульных, произошли вследствие подрыва подводных минных заграждений, установленных нашими моряками на подходе к Евпатории после настойчивых призывов Ардатова к действиям по защите порта. С большим трудом Ардатов заставил Корнилова произвести постановку мин ранее присланных из Петербурга для апробации этого вида оружия. Из-за скрытого противодействия со стороны флотской верхушки вблизи Евпатории было выставлено всего только два минных букета вместо десяти, требуемых графом.
По иронии судьбы, на них подорвались два больших французских транспорта, перевозивших исключительно лошадей и малое количество пехоты. Французы, идущие под прикрытием утренних сумерек и легкого тумана, не разглядели сигнальные вешки, которыми русские моряки обозначили расположение подводных заграждений, и свыше пятисот лошадей погибли в результате подрывов кораблей противника.
Первыми из союзной армады к берегу подошли два дозорных винтовых корвета. Убедившись в отсутствии на берегу большого количества русских войск, они подали сигнал остальным кораблям эскадры и встали на якорь, наведя на берег стволы корабельных орудий. Сразу вслед за этим к берегу подошли два больших французских корабля, с которых началась высадка десанта. Желая свести к минимуму возможный риск при высадке своей пехоты, французы направили корабли не в саму Евпаторию, а произвели высадку у деревни Кюнтоуган, где морская волна была не столь высокой, как в акватории порта.
Вначале на берег было высажено около тысячи пехотинцев, которые сразу направились к Евпатории и после короткой стычки выбили из порта слабосильную команду егерей-тарутинцев. Егеря, несмотря на приказ Ардатова наблюдать за побережьем, попросту проспали десант и обнаружили неприятеля, только когда французская пехота показалась на окраине городка.
Это, впрочем, не помешало тарутинцам исполнить другой приказ графа и запалить шнуры фугасов, заранее расположенных в казенных каменных строениях города. Руководствуясь указом об обязательном уничтожении всего, что могло бы пойти на пользу врагу, полученным от государя перед отъездом в Севастополь, Ардатов настоял на минировании части зданий в Евпатории, несмотря на неприкрытый скепсис князя Меншикова.
Однако прежде чем в Евпатории загрохотал прощальный салют, другой салют состоялся на море. Убедившись, что в районе порта нет крупных сил противника, французские корабли устремились в саму Евпаторию, и в числе первых шли транспорты с кавалерией.
Выставленные к приходу непрошеных гостей минные букеты в одно мгновение разнесли крепкие борта и днища транспортников врага, и через полученные пробоины в трюмы с ревом устремилась морская вода. Ее напор был столь быстр и стремителен, что корабли были обречены уже с первых минут после взрыва. Никакие помпы, никакие самоотверженные действия экипажа не могли противостоять силе рвущейся внутрь судов воды. Уж слишком огромны и значительны были разрушения корабельных корпусов.
Едва только стало ясно, что транспорты обречены, как команда стала поспешно покидать их, предоставив лошадям спасаться самостоятельно. Картина, которую наблюдали французские солдаты с других кораблей, была воистину достойна названия морского апокалипсиса.
Почувствовав смертельную угрозу, бедные животные стали хаотично метаться от одного борта тонущего судна к другому, оглашая морские просторы оглушительным ржанием. Некоторые из них, не дожидаясь, когда судно погрузится в воду, стали стремительно прыгать за борт и зачастую гибли от удара о воду.
Опасаясь новых взрывов подводных мин, ни одно из судов не рискнуло прийти на помощь терпящим бедствие товарищам, наоборот, они стали дружно отходить дальше, ценя превыше всего собственную безопасность.
Вскоре один из поврежденных транспортов стал грузно заваливаться набок, и брошенные на произвол лошади посыпались в море с накренившейся палубы, подобно гороху. Неубранные паруса на мачтах, многочисленные ванты и канаты тонущего корабля безжалостно хватали тех немногих лошадей, что сумели выплыть на поверхность и, подобно огромному осьминогу, тащили их вслед за собой на дно.
Другой транспорт погружался на нос не столь быстро, как его товарищ по несчастью, но это мало чем помогло обреченным на гибель животным. Теряя ровную опору под ногами, они неотвратимо съезжали по наклонной палубе в воду, навстречу своей неминуемой смерти.
Прошло некоторое время и, встав на попа, корабль стал быстро тонуть. И снова подобно огромному сачку он накрыл развернутыми парусами барахтавшихся в воде лошадей и топил, топил, топил тех, кто не успел отплыть от него подальше.
Те животные, которые сумели избежать коварной парусиновой ловушки и отплыли в сторону, только отсрочили свою гибель. Поднявшаяся волна не позволила ни одному из них достигнуть спасительного берега. Все они утонули в морских пучинах.
После этого почти целую неделю тела погибших лошадей плавали у берегов Евпатории, напоминая союзникам о разыгравшейся трагедии. Впрочем, к тому времени потеря части кавалерии не так уж сильно занимала маршала Сент-Арно и лорда Раглана.
Вслед за взрывами на море, по прошествии некоторого времени, раздались взрывы и на суше. С ужасом смотрели со своих кораблей французы, как один за другим рушились каменные здания маленького городка, как стремительно запылали пакгаузы и прочие портовые сооружения Евпатории. Ярко-рыжий огонь неудержимой рекой разбегался по городским строениям, наполняя морской воздух густыми клубами черного едкого дыма. Утренний бриз быстро доносил до вражеской эскадры эту гарь, которая щедро осаждалась на белых парусах чужестранных кораблей. Так неприветливо встречала врага русская земля.
Узнав о высадке противника, Меншиков не предпринял ни одной попытки атаковать французов, приказав своим войскам занять позиции на реке Альме, где, по замыслам светлейшего князя, должно было состояться генеральное сражение.
В течение всего дня французские и турецкие солдаты беспрепятственно высаживались на берег. Никто не атаковал их ни с суши, ни с моря, и это сильно усыпило их бдительность. Посчитав, что подводные минные заграждения – это единственный ответ русского войска на их появление под Евпаторией, французы успокоились. Все суда, прибывшие из Варны и не успевшие разгрузиться до наступления темноты, встали на якорь под прикрытием всего двух английских винтовых корветов.
У Ардатова и его команды охотников, в отличие от всего остального гарнизона Севастополя, известие о появлении противника под Евпаторией вызвало радость и облегчение от осознания своей правоты. В то время как генералы и адмиралы Севастополя взволнованно совещались, как быть и что делать, охотники графа Ардатова были строги и спокойны от осознания своего наступившего звездного часа.
Перед общим сбором в казарме охотников граф публично выказал свое неудовольствие дозорным экипажем, который с опозданием на два с половиной часа после казаков Зоргича доложил Ардатову о появлении кораблей врага.
– Благодарю вас, господа, но вы опоздали. Французы уже высадились в Евпатории. Меня об этом уже известили дозорные казаки. Вы свободны, – холодно произнес он патрульным морякам, на которых он возлагал большие надежды. Кроме порицания, граф также не выплатил обещанного денежного приза.
Атаку брандеров на вражеские суда было решено провести этой же ночью, с таким расчетом, чтобы выйти на цель к пяти часам утра. В это время, после долгой и напряженной ночной вахты, любые дозорные обычно спят, и потому шансы на успех у охотников были очень высоки.
Кроме того, благодаря наступающему рассвету моряки уже могли хорошо ориентироваться среди вражеских кораблей при выборе целей своего нападения.
Конечно, главными призами атаки брандеров были линейные корабли французов. На них, согласно данным разведки, противник намеревался перевезти из Варны свою пехоту и артиллерию под прикрытием винтовых кораблей. Однако из-за нерасторопности русских дозорных самый выгодный момент для атаки брандеров был упущен. Маршал Сент-Арно любезно воспользовался выпавшей ему удачей и до наступления темноты успел высадить на берег большую часть своей армии. Те же линейные корабли, что не успели опустошить свои трюмы от живого груза, стояли на якоре среди множества других кораблей, и добраться до них русским брандерам было очень трудной задачей.
Михаил Павлович все это прекрасно понимал и потому решил рекомендовать своим подопечным вести свободную охоту.
– Число наших брандеров очень мало, и значит, мы должны попытаться нанести максимальный урон врагу. Несмотря на то что он успел высадить часть своих сил на берег, задача для нашего отряда вполне выполнима. Сейчас для нас ценен и важен любой вражеский корабль, независимо от его тоннажа и наличия солдат на его борту. Каждый из кораблей привез с собой что-то ценное, что-то очень необходимое для вражеского войска, и поэтому уничтожение его будет ценным вкладом в общую победу. Враг пришел захватить Севастополь, и нам надо еще до битвы основательно потрясти его, ошеломить, заставить бояться, чтобы к решающему сражению у него уже не было ни душевной стойкости, ни твердой уверенности в своих собственных силах. Если мы это сумеем сделать сейчас, то считайте, что половина дела уже сделана. Конечно, очень хотелось бы перетопить всего неприятеля в море, но это нереально. Поэтому прошу вас не геройствовать, а постараться нанести урон господам союзникам, – говорил Ардатов, напутствуя своих молодых товарищей, пожелавших рискнуть своей жизнью во славу Отечества.
Из всего количества пароходов только восемь были в прямом смысле брандерами. Основательно загрузившись горючими материалами и ощетинившись абордажными крючьями, они были готовы намертво сцепиться с кораблями противника и поджечь его. Шесть пароходов были вооружены шестовыми минами, а оставшиеся четыре Ардатов предполагал использовать как таран из-за ограниченности времени и горючих материалов.
Напутствовать команду охотников в ночь перед атакой из морского начальства явился только Нахимов, все остальные адмиралы были «заняты». Ардатов прекрасно понимал истинную причину занятости Корнилова и Истомина, но не подавал вида. Из всех трех севастопольских адмиралов Павел Степанович больше всех импонировал графу своей простотой и открытостью. Нахимов пожал руку каждому из членов экипажей брандера, после чего благословил их на подвиг, говоря, что будет ждать их всех живыми и невредимыми.
Самого Ардатова так и подмывало отправиться вместе с охотниками в этот смертельно опасный рейд, но трезвый рассудок сумел унять этот сердечный порыв. Подобно каменной статуе Командора, Михаил Павлович молча стоял на пирсе, провожая на подвиг созданную им команду сорвиголов. Не поехал он и к казакам Зоргича, которые должны были встречать на берегу моря шлюпки с брандеров. Эту миссию он возложил на поручика Хвостова, молодого юношу, которого он сам лично выбрал в порученцы. И отказался он от этой поездки не из-за трусости или телесной слабости. Просто сейчас его место было именно в Севастополе, где он должен был томительно ждать результатов чужих действий.
Отряд брандеров благополучно миновал отрезок пути между Севастополем и Евпаторией. Единственным досадным происшествием была поломка машины на одном из пароходов, отчего их число уменьшилось до семнадцати вымпелов. Шли они без огней, обозначив свое присутствие в море лишь топовыми фонарями. Также не было на мачтах кораблей флагов, хотя остряк Бутузов настойчиво просил Ардатова разрешить поднять черные знамена с черепом и скрещенными костями.
Несшие дозор на кораблях армады матросы либо проспали появление русских брандеров, либо приняли их за английские пароходы, идущие из Варны с провиантом для экспедиционных сил. В основном на рейде перед Евпаторией располагались французские и турецкие суда, тогда как англичане еще только собирались перевести свои корабли в Крым.
Полностью уверенные в том, что русские моряки не рискнут покинуть Севастополь, британцы отправили свои винтовые корветы и линейные корабли для охраны транспортов лишь на время их плавания к берегам Крыма. Как только высадка десанта состоялась, флот ее величества вернулся в Варну, оставив для охраны парусных кораблей только два винтовых корвета. Это был весьма рискованный шаг со стороны англичан, так как стоявший в это время у берегов Крыма штиль моментально превратил парусные корабли армады в беззащитную мишень перед русскими брандерами.
Успевшие высадиться на берег французские и турецкие пехотинцы провели ночь возле деревни Кюнтоуган, поскольку дымящиеся кварталы Евпатории не вызывали сильного желания становиться там на постой. Обладая минимальным количеством палаток и продовольствия, французские солдаты недовольно ворчали на недосмотр своего начальства, из-за которого они были вынуждены проводить ночь под открытым небом.
Союзная эскадра только-только забылась тяжелым сном, когда со стороны моря к ней незаметно приблизились охотники Ардатова. Силуэты вражеских кораблей хорошо просматривались на фоне занимающейся рассветной зари, и, качнув друг другу на прощание бортами, капитаны повели свои пароходы в первую и последнюю атаку.
Идущий головным мичман Бутузов получил под свое командование таранный брандер и потому с большой придирчивостью рассматривал корабли противника, тщательно выбирая цель своей атаки. Молодому офицеру очень хотелось непременно уничтожить либо парусный линейный корабль, либо винтовой корвет, однако, не имея на своем борту мин и горючих материалов, он прекрасно осознавал иллюзорность собственных желаний. Лучшее, что он мог сделать в этой ситуации, это атаковать парусный фрегат неприятеля, на котором находились еще не успевшие съехать на берег солдаты. Определить это на глаз было почти невозможно, и потому, на время притушив в груди азарт охотника, мичман стал осторожно приближаться к стоящим на якоре кораблям противника.
Если Бутузов был существенно ограничен в выборе цели своей, то у идущего вслед за ним лейтенанта Корфа руки были полностью развязаны. Его брандер был вооружен гальваническими минами, которые позволяли атаковать любой корабль противника. Подобную преференцию лейтенанту Ардатов сделал с учетом его опыта и мастерства, и Корф всячески старался оправдать выбор своего командира. Когда лейтенант еще только приблизился к вражеской армаде, его хищный взгляд сразу выхватил из стоящих на рейде кораблей британский винтовой корвет, несший боевое охранение эскадры. Без всякого колебания Корф повернул свой пароход в его сторону, держа курс на столкновение.
Заметив маневр Корфа, британцы принялись отчаянно сигнализировать неизвестному пароходу об опасности производимых им действий, однако это не дало никаких результатов. Задорно дымя трубой, брандер приближался к корвету все ближе и ближе, упорно не желая менять свой курс. Расстояние между судами неудержимо сокращалось. Враждебные намерения незнакомца стали очевидны, и только тогда с корвета по нему нестройно ударили пушки.
Расчет Ардатова на то, что попасть в быстро движущий пароход из корабельных пушек будет очень трудно, полностью оправдался. К тому же спешка и торопливость комендоров, лихорадочно наводивших жерла своих пушек на неизвестно откуда взявшегося врага, свели результативность их стрельбы к нулю. Выпущенные с корвета ядра упали далеко в стороне от брандера, не причинив ему абсолютно никакого вреда.
Одновременно с открытием огня, на мачте «Санспарелы» – так назывался корвет – взвился сигнал тревоги, оповещая все остальные суда армады о появлении врага. Времени на перезарядку орудий у команды корвета уже не оставалось, и потому капитан принял единственно правильное решение в этой ситуации: развернуть свой корабль носом к противнику и свести к минимуму урон от лобового столкновения с ним. Кроме этого, он приказал команде открыть по русскому брандеру оружейный огонь в надежде перебить вражескую команду и тем самым избавить корвет от столкновения с ней.
Капитан корвета командор Гастингс был не только опытным офицером, за плечами которого было не одно сражение на море, но и хорошим воспитателем нижних чинов. Не было дня, чтобы он не размочил в крови корабельный канат, именуемый в британском флоте «кошкой», о спины своих матросов. Телесному наказанию матросы подвергались за малейшую провинность, и оттого дисциплина на корвете была железной. Не прошло и пяти минут, как град штуцерных пуль обрушился на пароход, безжалостно кроша в щепки его капитанскую рубку и прочие деревянные надстройки. Не будь на палубе брандера многочисленных мешков с песком, возможно, англичанам и удалось бы отвратить от себя надвигающуюся на них угрозу, но, укрывшись за надежной баррикадой, Павел Корф, уверенно вел свой корабль.
– Держитесь, братцы! Сейчас вставим англичанам фитиль под самый хвост! Так зачешутся, любо-дорого смотреть! – азартно подбадривал лейтенант свою маленькую команду, несшую вахту у распахнутого чрева пароходного котла.
– Так, вашбродь, жахнем, что они точно до самой королевы долетят с нашим горячим приветом! – кричали ему в ответ матросы, энергично забрасывая в огненное жерло очередную порцию угля.
Когда до британского корвета оставалось чуть более десяти метров, Корф приказал: «Все за борт!», и матросы послушно бросились на корму, где была привязана шлюпка.
Сам же капитан не спешил присоединиться к ним. Полностью веря в силу своих расположенных на носу парохода мин, Корф посчитал своим долгом остаться у штурвала корабля до последней минуты и полностью оплатить заявленный им вексель.
Малый размер русского парохода, отсутствие на его палубе абордажной команды и языков пламени, столь характерных для атакующего брандера, ввели в заблуждение командора Гастингса. Не ведая о тайном вооружении противника, англичанин решил, что Корф намерен таранить корвет, и был очень рад этому. Из-за особенности конструкции нос британского корабля был окантован металлическими листами, что превращало его в мощный таран, подобно тарану древних триер. Гордая улыбка гуляла по лицу капитана Гастингса от предвкушения сюрприза, который получит русский наглец, посмевший бросить вызов могучему корвету ее величества. Однако его ждало горькое разочарование.
Развернувшись друг к другу, противники быстро сближались, и вскоре бушприт британца гулко ударил по русскому пароходу, уверенно сминая его нос. Крики радости прокатились по корвету, но тут же были прерваны двумя глухими взрывами под бушпритом. Корпус корабля подбросило из воды с такой силой, что стоявшие на палубе моряки дружно рухнули на палубу корвета.
Вместе со всеми с ног был сбит и командор Гастингс, несмотря на то что он крепко держался за корабельные поручни. Прижатый к доскам палубы упавшими на него матросами, он сразу отметил носовой крен корвета, и это открытие сильно напугало капитана.
– Трюмы, проверьте трюмы, черт возьми! – кричал Гастингс, отчаянно пытаясь растолкать барахтавшихся людей, но сделать это ему удалось не сразу. Прошло несколько томительных минут, прежде чем при помощи кулаков и ног он выполз из-под груды тел.
– В трюм, Монс, в трюм! – приказал Гастингс боцману, стоя на четвереньках и не имея сил встать на ноги.
Он все еще надеялся, что повреждения корвета не будут серьезными, но громкие крики о помощи, доносившиеся из недр корабля, подтвердили его самые мрачные опасения. «Санспарела» получил большую пробоину, и в его трюм неудержимым потоком проникала вода.
Главный виновник бедствий английского корвета, лейтенант Корф, также не удержался на ногах при столкновении судов и, падая на палубу, сильно ударился спиной. От боли лейтенант потерял сознание и пришел в себя только в шлюпке, куда его перенес матрос Гаревой. Не выполнив приказ командира, тот до конца остался на корабле и после взрывов проник в рубку, где и нашел Корфа в бессознательном состоянии.
Благодаря тому, что второй корвет англичан «Трибюн» был занят оказанием помощи своему товарищу, а на борту брандера возник пожар, смельчаки смогли незаметно скрыться с поля боя и пристать к берегу. Там их уже поджидали казаки Зоргича, без промедления отправившие героев в Севастополь.
Густой дым от пожара на брандере Корфа, низко стелившийся над волнами и сильно закрывавший общий обзор, позволил третьему русскому брандеру незаметно приблизиться к «Трибюн» капитана Стаба. Британцы слишком поздно обнаружили приближающуюся к ним на всех парах опасность, но не потеряли голову от страха и приготовились к отпору. Видя, каким безрезультатным был бортовой залп командора Гастингса, Стаб решил остановить врага, дав залп с минимального расстояния. Канониры корвета лихорадочно наводили свои орудия на юркий пароходик, отважно идущий в наступление на врага.
Глазомер не подвел британских канониров. Стоявшие на палубе моряки отчетливо видели, как на борту вражеского брандера взвился черный гриб разрыва, и на морскую поверхность густым градом полетели обломки обшивки корабля. Вместе с ними в море упали два человеческих тела, а на борту корабля появились языки огня, быстро охватившие весь корабль. Это вызвало бурю восторженных криков среди команды корвета, однако вскоре они сменились криками удивления и настороженности.
Несмотря на сильный огонь, который все сильнее и сильнее охватывал судно, русский брандер продолжал упрямо идти на сближение с корветом. До основания заполненный горючими материалами и подожженный противником раньше времени, он превратился в огромный факел.
Сотни глаз с «Трибюн» наблюдали, как ярко горит капитанская рубка парохода, охваченная огненными языками пламени. Всем было отлично видно, что там находился живой человек, продолжающий управлять горящим кораблем, несмотря на смертельную угрозу, нависшую над ним. С замиранием в сердце британцы ждали того момента, когда, не выдержав страшного испытания огнем и дымом, русский моряк оставит горящее судно и бросится за борт, спасая свою жизнь. Однако секунды шли за секундами, но ничего не менялось. Стоявший за штурвалом парохода человек был готов обменять свою жизнь на возможность нанести урон врагу.
Охваченный огнем брандер с грохотом ударился в борт «Трибюн», проломил его и прочно застрял в корпусе корвета. Огненный сноп горящих обломков и искр обрушился на палубу корабля капитана Стаба, угрожая в считаные минуты уничтожить все паруса и такелаж корвета.
Не прошло и пары минут с момента удара, как команда бросилась на борьбу с огнем, и наверняка смогла бы уберечь корвет от пожара, но от столкновения с брандером была повреждена одна из стенок крюйт-камеры. Вскоре языки пламени и огромные снопы искры, подобно сказочному дракону, проникли внутрь крюйт-камеры, вынося королевскому корвету смертельный приговор. Английские матросы отчаянно пытались справиться с ужасным врагом с помощью воды, но корабль был обречен.
Могучий взрыв с легкостью расколол красавец «Трибюн» пополам, безжалостно разметав в разные стороны останки того, что еще недавно было одним из лучших винтовых корветов флота ее величества. Из экипажа корвета уцелели лишь те, кто находился в шлюпках, пытаясь оказать помощь терпящей бедствие команде командора Гастингса. В одно мгновение они превратились из спасителей в спасаемых.
Из числа охотников русского брандера не спасся никто. Все они нашли свою смерть в этом смертельном поединке, с честью выполнив взятый на себя долг перед Отечеством. Так сражались в этот день с врагом черноморские моряки, защитники Севастополя.
К счастью для французской эскадры, пути к самым ценным призам атаки, линейным кораблям с пехотой на борту, были прочно перекрыты пароходами, парусными фрегатами и прочими судами. Некоторые из них были пустыми, и когда русские охотники таранили их или поджигали их, с борта поврежденных кораблей в море прыгала одна лишь команда. Конечно, морякам было до смерти обидно, что им не удавалось нанести врагу того урона, на который они рассчитывали, но даже гибель вражеского транспорта с его грузом, а также парохода или военного корабля шла в общую копилку будущей победы.
Умело лавируя среди стоявших на якоре кораблей противника, брандер Бутузова сумел пробраться внутрь вражеского строя. Мичман храбро вел свой пароходик вперед, не обращая никакого внимания на пушечную и ружейную пальбу с бортов вражеских кораблей. Убедившись в правоте теории Ардатова о том, что в маленький, юркий пароходик большим кораблям попасть очень трудно, мичман чувствовал себя непобедимым воителем. Да и как могло быть иначе, если вражеским огнем был серьезно поврежден лишь один из русских брандеров, да и тот попал под накрытие совершенно случайно!
Не убоявшись грохочущей смерти, Бутузов приблизился к большим парусным кораблям вражеской эскадры, не удостоив своего внимания транспорты и пароходы, располагавшиеся снаружи строя. Крепко сжимая штурвал корабля, мичман вел маленький пароход к черным громадам вражеских кораблей, беззащитно застывших перед юрким брандером.
Бутузова очень подмывало направить свой пароход на французский линейный корабль, любезно предоставивший мичману свой бок для удара, но его таран для противника был подобен укусу маленькой блохи – больно, но не смертельно. С болью в сердце он прошел мимо столь заманчивого приза, и судьба тут же вознаградила его, послав навстречу трехмачтовый фрегат под турецким флагом. В подзорную трубу было хорошо видно большое число красных фесок солдат, высыпавших по тревоге на палубу фрегата. С каждой минутой их становилось все больше и больше, и мичман решительно повернул свой брандер на врага.
«Файзиле-Аллах» – так назывался выбранный Бутузовым корабль – сразу отреагировал на маневр мичмана, окутавшись огромным пороховым облаком от бортового залпа. Первыми загрохотали пушки верхней палубы, затем их ужасный рокот подхватили батареи нижнего ряда, дружно обрушивая на противника свой смертоносный груз. Казалось, что от русского брандера должно было остаться мокрое место, но когда дым рассеялся, изумленные турки увидели, что противник цел и невредим и уверенно движется к «Файзиле».
С громкими криками проклятья обрушились офицеры на своих канониров, приказывая им немедленно потопить врага. Несчастные пушкари, нещадно подгоняемые плетьми и ударами кулаков своих беков, торопливо дали новый залп, затем еще и еще, но результат оставался прежним. Русский брандер как ни в чем не бывало плыл к фрегату, быстро приближаясь к мертвой зоне для его орудий.
– Шайтан его заговорил! – мгновенно разнеслось среди турецкой команды, сея панику и страх среди матросов, против которых были бессильны кулаки и плетки офицеров, обрушившиеся на спины нижних чинов.
– Открыть оружейный огонь! Перебить неверных! – прозвучала команда с капитанского мостика в надежде, что еще не успевшие сойти на берег девятьсот турецких солдат смогут остановить маленький пароход.
Мысль была блестящей, но вот дисциплина и выучка у турецких аскеров, находившихся на борту фрегата, была совершенно иной, чем у англичан или французов. Прошло очень много драгоценного времени, пока с борта корабля по брандеру ударил нестройный ружейный залп, затем другой, третий.
Высыпавшие на шканцы матросы со страхом и надеждой смотрели на корабль гяуров, но он явно был заговорен. Мало того, что он не желал тонуть от огня пушек «Файзиле» или отворачивать от непрерывных залпов султанских аскеров, так еще и с его борта выстрелила пушка, и град картечи ударил в плотную толпу солдат, стоявших на палубе.
Выстрел был очень удачен. С десяток человек, сраженных русским свинцом, рухнули замертво, и не меньшее число солдат заметалось по палубе, щедро забрызгав ее кровью и огласив воздух отчаянными криками. Все это окончательно укрепило в сердцах турецких матросов веру, что против них действует творение злокозненного шайтана.
Видя, как неумолимо быстро сокращается расстояние между фрегатом и русским пароходом, матросы не сговариваясь ринулись к противоположному борту, решив как можно скорее оставить обреченный на гибель корабль.
– Назад, собаки! Назад, трусы и порождения лживой гиены! – громко обрушивал на головы матросов свои проклятья капитан фрегата Али-Аббас, но все было напрасно: турецкие моряки боялись русского шайтана гораздо больше, чем своего капитана.
Вслед за матросами к борту ринулись солдаты, которые поголовно не умели плавать, и в считанные минуты у борта образовалась давка. Естественно, при таком положении дел на борту корабля, фрегат был уже обречен еще до столкновения с русским брандером.
Когда таран Бутузова с хрустом врезался в массивный борт фрегата, часть его экипажа уже была в воде и плыла в сторону берега, пытаясь спасти свои драгоценные жизни. Ничуть не лучшим было положение на борту корабля, где шла отчаянная борьба за шлюпки. Некоторые из них от удара брандера перевернулись, и сидевшие в них люди дружной гурьбой полетели в темные волны Черного моря.
В результате столкновения с брандером в трюме фрегата открылась течь, однако она была не столь опасна, как при взрыве шестовой мины. Ее наверняка можно было заделать и спасти фрегат, но никто этого не собирался делать. Весь экипаж и находившийся на борту десант стремились как можно скорее покинуть «Файзиле», уже окончательно его похоронив. Фрегат продержался на воде еще около часа, прежде чем медленно завалился на правый бок и затонул.
Паника неприятеля позволила мичману Бутузову и его команде благополучно покинуть пароход и добраться до берега, где их встретил казачий патруль. Среди его охотников также были потери: матрос Матюшенко был ранен турецкой пулей в грудь навылет. Сам Бутузов и другой матрос сильно ушиблись при столкновении кораблей и с большим трудом могли держать весла в руках. Это, впрочем, не помешало им пройти почти через половину вражеского строя и остаться невредимыми.
Вся союзная эскадра напоминала огромное осиное гнездо, хорошо разворошенное палкой неизвестного охотника. Повсюду стояли треск и грохот горящих и взрывающихся кораблей. В направлении берега медленно ползли перегруженные донельзя шлюпки, и люди, сидевшие там, кулаками, прикладами и ножами отбивали руки тех, кто пытался уцепиться за борта.
Русские брандеры поработали на славу, однако главным героем дня стал лейтенант Ивлев, совершивший главный подвиг в этом сражении. Он, как и Бутузов, не польстился на первую попавшуюся цель, а целенаправленно продвигался к огромному линейному кораблю под французским флагом, стоявшему посередине внутреннего строя эскадры. У брандера Ивлева было не две, а три шестовых мины. Отважный моряк уговорил Ардатова увеличить количество мин на его пароходе и теперь желал оправдать заявленное требование.
Линейный корабль с гордым названием «Генрих IV» стоял на якоре под углом к курсу движения брандера, из-за чего французы не могли открыть даже орудийный огонь по маленькому пароходику, смело бросившемуся в атаку, подобно библейскому Давиду против Голиафа. Впрочем, невозможность вести пушечный огонь отнюдь не делала его беззащитной игрушкой перед врагами. Находившиеся на борту тысяча восемьсот французских солдат открыли по брандеру шквальный огонь из штуцеров, едва только он оказался в зоне досягаемости их ружей.
Выстроившись на верхней палубе «Генриха IV», они обрушивали на врага один залп за другим, которые подобно морским волнам накатывали на маленький пароходик. Словно огромные осы они обрушились на брандер, безжалостно разрушая его борта, палубу и деревянную оснастку.
Чем ближе подходил к противнику корабль Ивлева, тем больше становилось тугих желтых струек, стремительно сбегавших на палубу из пробитых пулями мешков баррикады. Эти нехитрые приспособления надежно укрывали храбрый экипаж от летевшей к нему со всех сторон свинцовой смерти.
– Прав, ох прав был Михаил Павлович, когда предложил установить защитные мешки на корабле! Не будь их, французы давно бы нас уже всех перещелкали, как куропаток! – отрывисто бросил Ивлев матросу Карповичу, находившемуся рядом с ним и готовому в любой момент заменить командира у руля. Тот хотел что-то сказать командиру в ответ, но шальная пуля, влетевшая рикошетом внутрь импровизированной командирской рубки, ткнула матроса точно в шею. Громко вскрикнув, он стал быстро оседать на пол, отчаянно зажимая рану рукой.
– Мельников, помоги! – крикнул Ивлев матросу, дежурившему у внутреннего трапа.
Тот проворно подхватил слабеющее тело товарища и понес его на корму.
Чем ближе брандер подбирался к «Генриху», тем чаще в опасной близости от его капитана стали пролетать свинцовые вражеские гостинцы, но Ивлев не обращал на них никакого внимания. Он уверенно вел свой брандер на врага, намереваясь уничтожить его во что бы то ни стало.
Наблюдая за громадой вражеского корабля из-за мешков заметно просевшей баррикады, лейтенант решил таранить корму «Генриха», самую близкую к брандеру его часть.
«Хорошо, что мины прикрыты железными листами, а то давно взорвались бы к чертовой матери!» – подумал лейтенант. Ему, конечно, было страшно, но не столько за себя, сколько за дело, на которое он вызвался добровольцем. Желание совершить героический поступок подобно своему деду, участнику войны 1812 года, привело его на брандер, и не было в целом мире силы, которая заставила бы моряка свернуть с выбранного пути.
Самыми трудными и тяжелыми для брандера были последние сто метров. Выстроившись густыми рядами вдоль самого борта, французы вели непрерывный огонь с твердым намерением отвести от себя смертельную угрозу, и они были близки к этому. Достаточно было одной пуле попасть в закрепленные на носу корабля мины, и линейный корабль был бы спасен. Однако госпожа Фортуна отвернула свой лукавый лик от воинов Луи-Наполеона. Приняв пароход за обычный брандер, они сосредоточили свой огонь на капитанской рубке и палубе, надеясь если не перебить корабельную команду, то не дать ей возможность воткнуть в «Генриха» абордажные крючья и запалить свои горючие материалы.
Выглянув в последний раз на врага из-за баррикады и счастливо разминувшись с очередной пулей, просвистевшей рядом со щекой, Ивлев намертво закрепил руль в нужном положении. Огромная корма корабля, обильно украшенная замысловатой резьбой, быстро наползала на маленький русский пароход. Можно было с чистой совестью идти на корму к привязанной там шлюпке, но лейтенант Ивлев собирался остаться на брандере.
Французские солдаты продолжали стрелять по врагу до самой последней минуты, перед тем как пароход ударил носом по громаде «Генриха» и три сильных взрыва потрясли могучий корпус. И в тот же миг оглушительные крики ужаса и отчаяния пронеслись по рейду Евпатории. Кричали люди, находившиеся на борту корабля, кричали моряки, с соседних с «Генрихом» судов следившие за этим смертельным поединком. Облепив фальшборты своих кораблей, они с трепетом и страхом смотрели, как получивший смертельный удар в корму французский Голиаф оседал в морскую пучину.
Находившимся на борту корабля солдатам понадобилось некоторое время, прежде чем они осознали серьезность своего положения. Благополучно пережив взрыв русских мин, они успокоились, полагая, что положение «Генриха» не столь серьезное и все обойдется. Однако довольно заметное оседание корабля на поврежденную корму вдребезги разбило эти хрупкие иллюзии. Моментально возникла жесткая давка за места в спускаемых шлюпках, которую с большим трудом сдерживали офицеры с помощью ударов шпаг и угроз предать экипаж смерти за непослушание.
Порядок еще не был восстановлен, как из трюмов с громкими криками: «Вода, вода!» на палубу хлынули канониры с нижних орудийных палуб, и, словно подтверждая правоту их слов, корпус «Генриха IV» сильно накренился на правый борт. Всего этого было достаточно, чтобы притушенная паника вспыхнула с утроенной силой, которую уже ничто не могло остановить. Обезумевшие от страха люди стали пытаться как можно скорее покинуть обреченный корабль и бросились к левому борту, который выходил в сторону Евпатории.
Проникшая внутрь вода сместила остойчивость корабля, и он стал заваливаться на правый бок, отрезая столпившимся на противоположном борту путь к спасению. Напрасно некоторые солдаты пытались спрыгнуть в воду с поднимающегося ввысь крутого борта корабля. Оседание «Генриха» было быстрым и неотвратимым, и огромная масса людей гибла вместе с ним, так и не успев покинуть один из лучших кораблей французского императора.
Из членов команды брандера, потопившего «Генриха», сумел спастись только один Мельников. Будучи хорошим пловцом, он все-таки сумел доплыть к спасительному берегу, где и был подобран казачьим патрулем, наблюдавшим за действиями брандеров.
Увы, совсем иная судьба была у старшего лейтенанта Ивлева. Вследствие контузии тот был захвачен в плен французскими моряками в бессознательном состоянии и доставлен на сушу, где разъяренные европейцы устроили над ним жестокий самосуд. Едва только носители высокой культуры и идеалов демократии узрели мундир русского моряка, как дикая злоба и жгучая ненависть охватили их «благородные» сердца. В едином порыве гнева, не дожидаясь появления старших офицеров, они с торжествующим криком принялись избивать молодого человека всем, что только попало им под руку.
Когда же высокое начальство все же соизволило прибыть к своим дико кричавшим солдатам, их глазам предстала отвратительная картина. Тело лейтенанта Ивлева в окровавленном мундире было безжалостно распято на одном из прибрежных деревьев. Раскинутые руки моряка были прибиты к стволу дерева снятыми с ружей штыками, а вместо головы находилось одно кровавое месиво, сотворенное коваными ружейными прикладами и солдатскими сапогами.
С большим трудом офицеры смогли навести в рядах своих подчиненных относительный порядок и спокойствие, но заставить солдат снять тело русского моряка они не смогли. Только к вечеру следующего дня останки лейтенанта Ивлева были опущены в наспех вырытую могилу, которую оккупанты поспешили сровнять с землей. Так сильна была их злоба к одному из славных героев, чьи доблестные подвиги сократили экспедиционный корпус сразу на две с половиной тысячи человек.
Правда, на долю французов и англичан из общего числа погибших в этот день приходилось около восьмисот человек. Все остальные были их союзники, турки, албанцы и прочие подданные великого султана. По сравнению с пятнадцатью жизнями охотников, не вернувшихся из похода, это были огромные потери, однако еще большими были страх и неуверенность, которые русские моряки посеяли в сердцах своих врагов.
Кроме людских потерь, экспедиционный корпус понес большой урон в провизии и боевых запасах, что погибли вместе с транспортными парусниками. Также сильно пострадала его кавалерия. Из трех тысяч лошадей, покинувших Варну, к строевой службе были готовы менее тысячи, все остальные либо погибли, либо были больны.
Слабым утешением для маршала Сент-Арно и лорда Раглана было то, что в результате атаки русских брандеров в малой степени пострадал артиллерийский парк союзников. На морское дно вместе с кораблями пошло семь полевых батарей французов и англичан, тогда как орудия главных калибров армии не пострадали.
В тот же день между английским и французским командованием возникла яростная склока. Французы обвиняли англичан в преступной халатности по отношению к своему парусному флоту, для защиты которого было выделено слишком малое число кораблей прикрытия. Британцы в свою очередь доказывали, что они прикрывали свои транспорты от возможного нападения русских кораблей, идущих из Варны. Что же касается французов то, по мнению английского адмирала, у них было довольно сил для отражения нападения небольшого отряда брандеров, уничтожившего почти семь процентов союзного флота.
С каждой минутой страсти на борту британского «Альбиона», где проходило совещание, накалялись, грозя перейти из перебранки в открытое оскорбление противоположной стороны. Только благодаря дипломатическому искусству лорда Раглана эта перепалка с взаимными обвинениями не вылилась в нечто большее, что могло бы развалить союзную коалицию в самом начале ее боевого пути.
Ударь Меншиков по Евпатории на следующий день, и на планах коалиции можно было бы ставить жирную точку. Даже если русская пехота не смогла бы сбросить вражеский десант в море, то от наступательных действий потрепанный и напуганный неприятель отказался бы на долгое время. Однако Меншиков не стал этого делать. Вместо наступления на врага он любезно позволил ему спокойно въехать на русскую землю.
Напрасно Ардатов настойчиво призывал светлейшего князя бросить все силы Крымской армии на Евпаторию, обещая ему скорую победу. Меншиков с непроницаемым лицом выслушал графа, а потом холодно молвил в ответ:
– Здесь, по воле государя императора, командую я. Надеюсь, больше мы к этому вопросу возвращаться не будем.
Столь категорический отказ атаковать врага в Евпатории князь объяснял опасностью попадания русских войск под огонь вражеских кораблей, что привело бы к большим потерям.
– Число врага огромно, а наши силы в Крыму ограничены, и их надо использовать с умом. По моему глубокому убеждению, самый лучший вариант противодействия врагу – это река Альма. На этой неприступной позиции встретим мы врага и основательно обескровим его силы, – изрек свой вердикт Меншиков на общем собрании, и, к большому огорчению Ардатова, севастопольские адмиралы вновь поддержали светлейшего.
За пять дней форы, подаренной дорогим Александром Сергеевичем врагу, с неприятельских кораблей было высажено двадцать пять тысяч французских и двадцать одна тысяча английских пехотинцев вместе с девяноста тремя полевыми орудиями. Кроме того, в лагере коалиции находилось две тысячи турок, которые рассматривались союзниками исключительно как вспомогательные войска. Блистательная кавалерия европейцев находилась в плачевном состоянии, превратившись за один день из грозной ударной силы в почетно-парадное соединение.
Однако не только жалкое состояние кавалерии терзало сердца маршала Сент-Арно и лорда Раглана. Внезапно выяснилось, что у высадившихся на берег войск не было в достаточном количестве ни палаток, ни транспортных повозок, ни запаса провианта. Захваченная союзниками Евпатория лежала в руинах и совершенно не подходила на роль надежного оплота с зимними квартирами. Кроме того, корабельная стоянка у Евпатории была хорошим местом для высадки десанта, но не годилась для длительной стоянки кораблей союзной эскадры. Любой серьезный шторм мог нанести гораздо больший ущерб кораблям союзной армады, чем атака русских брандеров. Срочно требовалось найти выход из создавшегося положения, и Сент-Арно нашел его.
– Севастополь и его бухты – вот наше спасение, господа! Оставаться в Евпатории смерти подобно! – заявил маршал на военном совете коалиции, и его слова были горячо поддержаны всеми остальными генералами и командирами.
Не желая делиться с турками своими скудными съестными припасами, европейцы оставили их охранять развалины Евпатории, а сами утром десятого сентября двинулись к берегам Альмы, где уже стоял Меншиков.
Ардатов не последовал вслед за светлейшим князем, несмотря на любезное приглашение Александра Сергеевича присоединиться к его штабу почетным гостем. Оставшись в Севастополе, Михаил Павлович с головой ушел в дела, стараясь позабыть обиду, полученную от Меншикова.
Едва только стало подробнее известно о результатах нападения брандеров, как граф решил приступить к награждению всех участников рейда. Имея императорский указ, позволявший ему награждать отличившихся в боевых действиях людей по собственному усмотрению, Ардатов действовал без оглядки на князя и адмиралов.
Без всякого угрызения совести Михаил Павлович влез в кассу Черноморского флота и произвел денежные выплаты, которые обещал морякам за их подвиги, как живых, так и павших. При этом граф посчитал нужным лично посетить родных и близких погибших и выразить им свою скорбь по поводу потери близкого человека. Вместе с этим Ардатов произвел производство офицеров в следующий чин, а простым матросам оформил представление на получение личного дворянства.
Обо всех этих действиях Михаил Павлович подробно написал в своем письме государю, которое он отправил с фельдъегерем, вместе с победной реляцией о подвигах моряков-черноморцев. Славя севастопольцев, Ардатов не преминул отметить, что урон противнику был бы куда более сильным, если бы вместе с брандерами в атаке участвовали семь пароходов-фрегатов, находившихся в подчинении вице-адмирала Корнилова.
Во время награждения возникла небольшая загвоздка с лейтенантом Ивлевым. Главный герой евпаторийской баталии оказался единственным сыном у своей матери, находившейся в довольно стесненном материальном положении. Желая по достоинству оценить подвиг, совершенный молодым офицером, Ардатов пошел на служебный проступок. За отличную службу и подготовку отряда охотников граф задним числом произвел лейтенанта Ивлева в капитан-лейтенанты и наградил его Владимирским крестом III степени. Когда местные чиновники стали упрекать графа в столь явном подлоге, Михаил Павлович холодно произнес:
– Пусть тот, кто смел и не имеет греха, заберет у несчастной матери пенсию, за которую своей кровью заплатил ее отважный сын.
Желающих связываться с личным посланником государя императора среди севастопольских чинуш не нашлось, и Ивлев стал капитан-лейтенантом, к огромной радости своих боевых товарищей.

Глава III
Севастопольская страда на суше

Диспозиция светлейшего князя, которую он довел до сознания своих штаб-офицеров, собравшихся на совещании в своей палатке по случаю предстоящего боя с противником, была такова: «Мы стоим, а неприятель нас атакует».
По своему замыслу и простоте она не могла претендовать на близость к замыслам Суворова и Кутузова, Наполеона и принца Евгения Савойского. Но ради правды следовало признать, что предложенная Меншиковым диспозиция имела свой смысл. Занимая выгодную позицию на Альме, Крымская армия могла нанести неприятелю чувствительные потери. По общепринятым расчетам они должны были составлять пропорцию три к одному в пользу русских. Это позволяло не только серьезно обескровить врага в затяжных оборонительных боях, но и при определенных обстоятельствах нанести ему поражение.
Местные условия весьма благоприятствовали реализации замыслов Александра Сергеевича. На левом фланге его армии находились горные высоты, крутизну которых было весьма трудно преодолеть и в мирное время, а в бою и подавно. Используя это обстоятельство, русские могли перебросить большую часть своих сил на правый фланг и навязать бой противнику у моста через реку, имея численное превосходство над ним. Сия задумка имела право на существование, однако с претворением ее в жизнь у Меншикова возникли серьезные проблемы.
Неизвестно по какой причине, командование левым флангом русских войск было поручено генералу Кирьякову, постоянно находившемуся в состоянии легкого подпития. Когда Меншиков объявил ему свое решение, тот, слегка пошатываясь, встал во весь фрунт и произнес фразу, ставшую потом исторической:
– Не извольте беспокоиться, ваша светлость! Шапками французов закидаем!
Прекрасно зная генеральскую слабость и видя ее проявление на военном совете, Меншиков остался верен своему плану и не произвел замену генерала на столь важном участке обороны. Сам же Кирьяков после завершения совещания у князя не удосужился произвести диспозицию своих частей, занявшись более важными для себя делами.
В итоге на позиции левого фланга не было предпринято ничего, чтобы затруднить противнику продвижение в этом направлении, поскольку горный склон изначально был признан неприступным укреплением. Не была разрушена или завалена даже узкая горная тропа, ведущая от подножья к вершине. Генерал веселился, а офицеры не посмели проявить инициативу, отлично помня, что она всегда наказуема.
Было уже около двенадцати часов, когда французские солдаты под командованием генерала Боске устремились в атаку. По общей диспозиции, французы наступали правым флангом, тогда как англичане атаковали левым флангом. Первым предстояло взойти на горную кручу, вторым перейти на противоположный берег Альмы.
Едва только противоборствующие стороны стали сближаться, как сразу выявилось превосходство ружей неприятельских солдат над стрелковым вооружением русских пехотинцев. Вооруженный штуцерами противник стал поражать противостоящие ему плотные линейные ряды русской пехоты с пятисот-шестисот метров, тогда как она могли наносить ответный урон только с расстояния ста – ста пятидесяти шагов.
Больше всего от вражеского огня доставалось русским пушкарям. Французские зуавы безнаказанно выбивали орудийную прислугу батарей, тогда как ядра и шрапнель наносили им урон только на дистанции в сто десять – сто двадцать метров. С бессильным отчаянием смотрели артиллеристы генерала Кирьякова на густые ряды вражеской пехоты, которые быстро приближались к русским позициям без особых потерь. От ярости они скрежетали зубами и громко бранились, видя, как залпы их орудий не приносили противнику никакого вреда.
Позабыв обо всем на свете, не обращая внимания на роем летящие пули, русские пушкари не оставили своих позиций, выказывая полное пренебрежение к смерти. С лихим азартом обреченных бросались они после каждого выстрела к орудию, чтобы успеть прибранить его и торопливо забить в еще горячий ствол пушки новый заряд, прежде чем штуцерная пуля выбьет кого-нибудь из их рядов.
Вскоре настал черед и французов демонстрировать чудеса своей храбрости и настойчивости против русских ядер и картечи. Устилая крымскую землю своими синими мундирами, они упорно продвигались вперед и, несмотря ни на что, старательно держали ровность своих рядов.
– Вив ле император! – громко кричали седоусые сержанты, потрясая над своими головами шпагами и призывая солдат к исполнению священной воли Наполеона.
– Вива ля Франс! – отвечали им французские зуавы, дружно отбивая ногами строевой шаг и готовясь броситься в рукопашную схватку с противником.
По мере приближения противника к русским позициям, пушки артиллерийских батарей, словно по мановению волшебной палочки, стали замолкать. И это не было результатом удачной стрельбы зуавов по орудийной прислуге. Молчание русских пушек заключалось в самой банальной причине, которая тем не менее сыграла роковую роль в этой битве. Охваченные азартом боя, многие орудийные расчеты просто истратили впустую весь свой боезапас, а когда бросились за зарядными ящиками, то оказалось, что они находятся далеко в тылу.
Поэтому, когда синие мундиры вышли на рубеж последнего броска перед рукопашной схваткой, русским пехотинцам приходилось рассчитывать только на себя. Одиночные залпы картечи, хотя и наносившие урон врагу, никак не могли изменить общую картину боя. Но даже в таких условиях русские солдаты показали себя с самой лучшей стороны.
Стоя под убийственным огнем французов, они не дрогнули и не побежали, как на то рассчитывал противник, а, отвечая дружными ответными залпами, стояли ровными рядами, твердо выставив вперед свои трехгранные штыки.
Как ни горячо любили французы своего императора Наполеона и Францию, как ни подзадоривали своих солдат сержанты, но французская сила встретила достойного противника, за плечами которого также стояли славное боевое прошлое и любовь к Родине. В этой кровавой схватке потери обеих сторон росли, словно снежный ком. Люди ежеминутно гибли, сраженные выстрелом в упор, пронзенные штыками, или падали с разбитой головой от удара приклада, но перед этим они стремились любым способом нанести хоть малейший урон противнику, чтобы склонить чашу весов в свою пользу.
Обе стороны были достойны победы, однако у подданных французского императора не было той твердой решимости умереть на поле боя, которая присутствовала у русских, и они начали отступать. Когда уже наметился основной перелом в рукопашном сражении, то, по иронии судьбы, ожили русские батареи, к которым подвезли долгожданный боезапас. Уцелевшие орудия щедро палили картечью по отступающему врагу, стремясь внести и свой скромный вклад в этот боевой успех.
Примерно такая же картина была и на правом фланге русских войск, которыми командовал генерал Петр Горчаков, но с той лишь разницей, что если лишь больше половины французской пехоты имела штуцера, то англичане были вооружены ими поголовно. Засев в зарослях виноградника по склону берега, которые не были уничтожены русскими заранее, британцы методично расстреливали шеренги Брестского полка, прикрывавшего подступы к мосту через Альму.
Не лучшим образом обстояли дела у Владимирского и Бородинского полков, стоявших чуть далее своих товарищей. Их линейные ряды также страдали от штуцерного огня неприятеля, которые выжимали из своего преимущества максимум выгоды, выкашивая русских солдат и при этом сами не неся потерь.
Как и в случае с французами, русская артиллерия ничем не могла помочь своей героической пехоте, обозначив свое присутствие оглушительной пальбой, от которой было минимум толка. Единственным отличием общей картины боя было то, что пушкари правого фланга быстро поняли всю бесперспективность своего занятия и, убедившись, что их выстрелы не причиняют противнику урон, сами прекратили огонь.
Спасение для русских солдат пришло со стороны английской гвардии, которая, выполняя приказ генерала Кинглека, раньше времени двинулась в атаку на мост. Видимо, решив, что противник уже основательно обескровлен, или желая первыми получить бремя славы, гвардейцы ринулись в бой и тем самым заставили своих стрелков прекратить убийственный огонь.
Бой разгорелся не на жизнь, а на смерть. Рыжеусые Томми и Бобби яростно дрались с русскими дикарями во славу всеми любимой королевы Виктории и дорогого лорда Пальмерстона. При помощи штуцеров и стальных штыков они собирались обратить в бегство этих сиволапых медведей, посмевших считать себя главными победителями Наполеона. Однако русские пехотинцы почему-то упорно не желали показать спины при виде алых мундиров гвардии, ее медвежьих шапок и британского флага. У них было свое мнение. Трижды Владимирский полк ходил в штыковую атаку против английских гвардейцев и, потеряв больше половины своего состава, отбросил неприятеля на исходные позиции.
Не менее славно действовал и Бородинский полк. Подобно своим боевым товарищам, он трижды ходил в штыковую атаку и сумел не только отразить наступление англичан, но даже отбросить их за реку, вплотную подойдя к холмам, на которых располагался штаб лорда Раглана. Знай бородинцы об этом заранее, они бы непременно атаковали их, невзирая ни на какие потери, и могли бы изменить весь ход битвы. Однако, попав под густой штуцерный огонь, русские солдаты прекратили преследование бегущего врага и вернулись на исходные позиции.
Казалось бы, успех был на стороне солдат Меншикова, но зуавы генерала Боске смогли внести перелом в битве тогда, когда этого никто не ожидал. Небольшими отрядами они двинулись на штурм горных круч генерала Кирьякова и, к своему удивлению, обнаружили, что горный склон никто не защищает. Генерал Кирьяков посчитал, что сама природа делает этот фланг его позиции неприступным, и поэтому ограничился выставлением наблюдательного поста из двадцати казаков.
Когда зуавы без потерь поднялись по крутой горной тропинке наверх, они легко смогли справиться с растерявшимися казаками. После этого в атаку устремилась линейная пехота, а за ней потянули свои орудия французские артиллеристы. За короткое время они смогли поднять на горные высоты свои пушки и развернули их на тылы русских полков, только-только отразивших фронтальный натиск неприятеля.
Не теряя ни одной минуты, французы обрушили шквальный огонь шрапнели на стоявшие поблизости батальоны Белостокского полка, с каждым залпом опустошая их и так редкие ряды. Не имея приказа от генерала Кирьякова о каких-либо действиях, белостокцы мужественно стояли на месте, глупо погибая из-за нерасторопности своего командира. Едва только Кирьякову донесли о появлении французов на его левом фланге, как генерал сначала впал в ярость, не поверив гонцу, а когда заговорили французские пушки, впал в прострацию, повторяя только одно: «Не может быть!» Так прошло несколько минут, пока полковник Циммерман не обратился к генералу с предложением отдать приказ об атаке врага, чем поверг Кирьякова в ужас.
– Атаковать?! Да вы с ума сошли! Оставаться здесь смерти подобно! – вскричал тот и, вскочив на коня и не сказав больше ни слова, бросился в тыл, предоставив офицерам своего штаба самостоятельно принимать решение, что делать дальше.
Едва только командир постыдно бежал, как вслед за ним ринулся штаб, бросив солдат и офицеров Белостокского полка на произвол судьбы. Один только полковник Циммерман решился послать своего ординарца корнета Симочкина в обреченные на смерть войска левого фланга с приказом об отступлении.
Было уже ближе к вечеру, когда, презирая пули и разрывы вражеских ядер, гонец достиг расположения белостокцев.
– Генерал приказал отходить на Качу, – успел проговорить храбрец, прежде чем штуцерная пуля французов угодила ему в грудь, и, хватая ртом воздух, он рухнул на землю.
– Отходим, отходим! – горестно разнеслось в рядах белостокцев, готовых идти в штыковую атаку на врага, невзирая на пули и шрапнель.
Еще можно было все исправить и если не одержать победу, то оставить за собой поле боя, однако бегство Кирьякова ставило жирный крест на всех этих возможностях. Заметив движение в стане русских, французы немедленно предприняли новую атаку, желая полностью сломить левый фланг русской армии и обратив ее в повальное бегство.
– Вив ле император! – вновь громко раздались призывные крики сержантов и офицеров, остриями своих шпаг указывавших солдатам направление новой атаки.
– Вива, вива! – отвечали им солдаты, перестраивая на ходу свои поредевшие ряды перед решительным броском в штыковую атаку.
Видя, что противник намеревается фронтальной атакой уничтожить отступающие батальоны, офицеры передней линии обороны приняли героическое решение, которое как нельзя лучше продемонстрировало врагу силу русского характера. Все они остались на своих позициях, чтобы ценой собственной жизни спасти отступающих товарищей.
С полным спокойствием и деловитостью русские пушкари неторопливо забивали заряды в жерла своих орудий, собираясь дать свой последний бой. Громкие угрозы в адрес врага вперемешку с матом неслись из рядов поредевшей пехоты, угрюмо сжимавшей ружья в окровавленных руках. И бой, который случился на берегах Альмы этим вечером, был маленьким чудом.
Наступающие французы буквально устлали своими телами подступы к русским пушкам, палившим не переставая до того момента, когда разъяренная пехота все-таки ворвалась на батареи. Но и тогда, бросив бесполезные орудия, артиллеристы капитана Храпова с банниками наперевес бросились на врага, поддержанные своей пехотой. Столь яростное сопротивление русской пехоты не только позволило батальонам отбросить врага на исходную позицию, но даже в порядке отойти в направлении Качи, оставив на поле боя врагу всего три подбитых орудия. Вслед за ними были вынуждены оставить свои позиции и полки генерала Гончарова.
Стойкость и мужественность русских войск так поразила британского фельдмаршала Раглана, что он не только не попытался организовать преследование отступающего врага, но, даже опасаясь возможной ночной атаки, до самого утра продержал своих солдат в полной боевой готовности. Аналогично ему действовал и французский маршал Сент-Арно. Несмотря на захват высот и разгром полков генерала Кирьякова, он не предпринял никаких попыток преследования отступившего противника.
Если бы наши генералы во главе с Меншиковым знали, как сильно опасаются их союзники, они бы, возможно, не были бы столь поспешны в своем отступлении, которое с получением известия от Кирьякова превратилось в паническое бегство. Светлейший князь был ничуть не лучше своего любимца. Страх от поражения на Альме так сильно ударил ему в голову, что, боясь быть отрезанным противником от своих главных сил, он направился прямиком в Бахчисарай. Однако присутствие в Севастополе личного посланника царя заставило Меншикова остановиться в двух верстах от города и вызвать к себе Корнилова с Нахимовым и графа Ардатова. Князь собирался известить их о своем поражении и передать Корнилову верховное командование над крепостью.
– Господа, мы потерпели ужасное поражение, – отрывисто говорил князь, нервно теребя в руках свою треуголку. – Их проклятые штуцера выбили половину моего войска! Видели бы вы только эту адскую картину! Просто уму непостижимо, что они делали с нами! А потом эта шрапнель с высот… Она выкашивала мои батальоны за рядом ряд, за рядом ряд, и мы ничего не могли поделать. Нам пришлось отступить, чтобы сохранить хоть что-нибудь! Иначе мы все бы там полегли!
Было хорошо видно, как трудно Меншикову было говорить. Светлейшего князя постоянно била внутренняя дрожь, и ему стоило больших усилий держать себя в руках перед собеседниками. Постепенно Меншиков справился с собой и принялся раздавать указания.
– В столь сложной и чрезвычайно опасной ситуации интересы дела требуют моего незамедлительного присутствия в Бахчисарае. Там, собрав все наши силы в один кулак, я попытаюсь остановить продвижение врага вглубь полуострова. Хотя, если говорить честно, я не исключаю возможности того, что из-за численного превосходства врага нам придется оставить Крым.
Стоявшие перед Меншиковым адмиралы и Ардатов с удивлением взглянули на светлейшего князя, который, испугавшись, что его перебьют и начнут спорить, торопливо продолжил свою речь.
– Итак, господа, вместе с армией я покидаю Севастополь и возлагаю обязанности командира гарнизона на вице-адмирала Корнилова, – объявил свое решение Меншиков, стараясь при этом не смотреть в удивленное лицо моряка.
– Слушаюсь, ваше высокопревосходительство! – Корнилов вытянулся в струнку перед князем.
– Надеюсь, Михаил Павлович не против моего назначения? – с опаской в голосе поинтересовался князь у Ардатова.
– Нет, ваша светлость. Вполне одобряю ваш выбор, – коротко молвил тот в ответ.
– Вот и славно! – обрадовался Меншиков, боявшийся, что Ардатов будет всячески противиться его выбору, настаивая на кандидатуре Нахимова.
– Приказываю вам, Владимир Алексеевич, защищать город до последнего солдата и матроса, как это завещал генералиссимус Суворов. Приказ и все необходимые инструкции я пришлю с нарочным, немедленно, как только прибуду в ставку, – поспешно произнес светлейший, радуясь тому, что так удачно решил вопрос с Севастополем с молчаливого согласия Ардатова, которого в настоящий момент он больше всего опасался.
– Ты поедешь со мной прямо сейчас, Михаил Павлович, или, собрав вещи, догонишь по дороге? Если будешь собираться, то я оставлю тебе эскадрон для охраны, но только прошу тебя, поспешай. Не ровен час, противник нагрянет.
– Я, ваша светлость, остаюсь в Севастополе, так как не получил приказ государя императора об оставлении крепости.
Запыленное и усталое лицо Меншикова моментально превратилось в маску хищной птицы, готовой броситься на своего обидчика. Несколько секунд светлейший князь буравил Ардатова тяжелым взглядом, а затем с трудом выдавил из себя прощальные слова:
– Как тебе будет угодно, Михаил Павлович. – И, вскочив в походную карету, князь помчался по направлению к Бахчисараю.
Ардатов поднял свою правую руку и трижды перекрестил карету князя, чем вызвал слабое подобие улыбки на губах Нахимова. Тот расценил этот прощальный жест посланника по-своему и был недалек от истины.
– Какова численность гарнизона, Владимир Алексеевич? И каково положение с обороной крепости? – спросил Ардатов адмирала, едва только карета князя скрылась из глаз.
– Восемь резервных батальонов, господин Ардатов. Однако это не самое худшее. На сегодняшний момент оборонительных укреплений в районе Северной стороны практически нет. Если враг в ближайшие два дня ударит по Севастополю с севера, город падет, – ответил бледный от отчаяния Корнилов.
– Но ведь весь город вместе с солдатами уже целых два дня работает на них не покладая рук? Я сам видел орудийные башни с готовыми орудиями! – искренне удивился Ардатов.
– Увы, Михаил Павлович, – вступил в разговор Нахимов, – то, что вы видели, это лишь некоторые участки обороны. Самой же полноценной обороны пока не существует. Согласно оценке майора Тотлебена, а я полностью доверяю его мнению, для создания укреплений, способных выдержать хотя бы один полноценный штурм, нам потребуется две недели минимум.
– Так что, ваше превосходительство, возможно, вы зря не вняли совету князя и не покинули Севастополь, пока для этого есть возможность? – осторожно спросил Корнилов, но тут же осекся от гневного взгляда Ардатова.
– Я уже сказал князю Меншикову, повторю и вам, господин адмирал. Я не получал приказ об оставлении Севастополя, куда прибыл по именному распоряжению императора. И оставлять его на милость врагу не собираюсь, подобно некоторым партикулярным лицам, приславшим мне сегодня письмо с просьбой обратиться к маршалу Сент-Арно о мирной сдаче города. Не желаете ли ознакомиться, Владимир Алексеевич? – спросил Ардатов. – Вижу, что не желаете. И правильно делаете, хотя, сказать по чести, занимательное письмишко.
– Полноте, Михаил Павлович, – вступился за покрасневшего Корнилова Нахимов. – Владимир Алексеевич просто выразил опасение за вашу жизнь, и более ничего.
– Благодарствую, Павел Степанович, за заботу о моей персоне, но я уже стар, чтобы прыгать зайцем от приближающейся опасности, – с достоинством произнес Ардатов.
Повисло напряженное молчание, которое первым прервал царский посланник.
– У вас, господа, сейчас очень много забот по обороне города. Надо много взвесить и решить, и потому я не смею вам мешать. Для меня, Владимир Алексеевич, сейчас очень важно знать, где находится враг и что он замышляет. С вашего разрешения, я займусь разведкой. Слава богу, светлейший князь оставил в моем распоряжении сотню казаков. Разрешите идти? – деловым тоном спросил граф Корнилова.
– Да, конечно, – торопливо ответил новоиспеченный командующий гарнизоном, продолжая краснеть.
– Честь имею! – сказал Ардатов и махнул рукой адъютанту, чтобы тот подавал лошадь.
– Будьте осторожны, Михаил Павлович. Вы нам нужны, – сказал ему на прощание Нахимов, и граф, кивнув головой, покинул адмиралов.
Чувствуя обиду адмирала Корнилова за брандерную атаку, проведенную вопреки его воле, Ардатов решил, дабы не порождать ненужные внутренние склоки, предоставить ему полную свободу действий.
Первые сообщения о местопребывании противника стали известны только к середине следующего дня. Их привезли разведчики казаки, которых Ардатов послал в дозор, едва стало известно о поражении на Альме. Переждав день, союзники стали осторожно выдвигаться к реке Бельбек, постоянно ожидая появление перед собой Меншикова со свежими войсками. Однако, к их огромной радости, этого не произошло. Светлейший князь прочно обосновался на реке Кача, южнее Бахчисарая, и не собирался атаковать врага.
Осмелев и узнав от татар, что Меншикова с Крымской армией в Севастополе нет, союзники моментально воспряли духом и решили ударом с суши захватить оставленную на произвол судьбы твердыню русского флота на Черном море.
В том, что русские без боя не уступят Севастополь, среди союзников не сомневался никто. Весь вопрос состоял в том, с какой стороны им следовало атаковать город, с северной или южной? По этому поводу в палатке командующего объединенными силами маршала Сент-Арно вспыхнуло яростное обсуждение. Генерал Канробер стоял за северный вариант наступления, предлагая одним ударом покончить с осиным гнездом противника, еще не пришедшего в себя от поражения на Альме. В противовес ему лорд Раглан стоял за южный вариант штурма крепости.
– Как трезвомыслящий человек, я не исключаю возможности, что мы не сможем одним ударом захватить Севастополь, и тогда наше положение будет довольно сложным, если не назвать его незавидным. Сейчас у нас нет должного количества боеприпасов, палаток, повозок и так необходимого всем провианта. Не пройдет и пяти дней, как желудки наших солдат возропщут, а это немаловажный фактор на любой войне. Поэтому нам в первую очередь необходимо занять Балаклавскую бухту. Там мы сможем получить все нужное для нашего войска и тогда без всякой опаски смело штурмовать русскую крепость, – аргументировал свою точку зрения англичанин.
При упоминании о провианте, которого у союзников было крайне мало, многие из офицеров тут же согласились с доводами Раглана, но только не генерал Канробер.
– Согласно сведениям, полученным от татарских перебежчиков, Севастополь крайне плохо укреплен с северной стороны. В ваших словах, господин фельдмаршал, есть свой резон, но зачем нам садиться в длительную осаду, когда все можно решить сразу одним ударом?
– Я полностью согласился бы с вами, генерал, если бы наши войска в бою на Альме не понесли от русских серьезные потери. В нашем нынешнем состоянии это очень большой риск, – парировал выпад француза Раглан.
– Кто не рискует, тот не бывает победителем, – не соглашался Канробер. – Подумайте господин фельдмаршал, один удар, и мы уже в этом году захватим Севастополь, чтобы затем очистить от русских Крым и Кавказ! Разве не ради этого мы сюда прибыли?
Оптимизм француза и его страстная вера в удачу сильно поколебали доводы Раглана, и тот поспешил ответить:
– Вы совершенно правы. Крым, Кавказ и юг Малороссии – так звучат главные пункты нашего большого стратегического плана войны, и я только за его выполнение. Но вот что случится, если вдруг окажется, что укрепления у русских все же есть и вместо незащищенных пригородов нас встретят траншеи, полные солдат и готовые к бою батареи с пушками? Лишенные огневой поддержки своих кораблей, мы вряд ли сможем взять Севастополь, а если и возьмем, то уже ни о каком дальнейшем ведении боевых действий не может быть и речи.
Оба спорщика выжидательно посмотрели на маршала, лежавшего на походной кровати. Еще до высадки в Крым Сент-Арно, как и многие другие военные экспедиционного корпуса, заболел дизентерией, основательно подкосившей его силы. Сильно страдая от расстройства стула, маршал был вынужден проводить совещание, лежа на кровати, возле которой стоял ночной горшок. Измученный непрерывным урчанием в кишках и сильными спазмами, больше всего на свете он хотел заснуть, но железная воля старого солдата не позволяла ему расслабиться в ответственную минуту.
– Ваши споры совершенно напрасны, господа, – угрюмо произнес больной, с трудом оторвавшись от горы подушек, заботливо подложенных за его спину адъютантом. – Но решить, кто из вас прав, можно только узнав, готовы оборонительные укрепления русских или нет. Поэтому приказываю отправить конную разведку к Севастополю или добыть эти сведения иным путем. Как хотите.
– Но так мы потеряем массу времени и упустим свой шанс! – попытался возразить Канробер, но маршал был непреклонен.
– В словах лорда Раглана есть много здравого смысла и логики. Привезите мне сведения, что моих солдат не встретят фугасы и шрапнель, и я тут же отдам приказ о штурме Севастополя. Тут же, но ни минутой раньше! – выкрикнул маршал и в изнеможении откинулся на подушки.
Выслушав волю своего командующего, присутствующие на совещании офицеры уже собрались расходиться, но полог палатки откинулся и внутрь торопливо проник адъютант Раглана, майор Даунинг.
– Прощу прощения, господа, но только что в наш лагерь прибыли татарские беженцы из-под Севастополя. Они говорят интересные вещи, – произнес запыхавшийся майор.
Он взял небольшую паузу, чтобы вдохнуть воздуха, и это вызвало сильный гнев у Канробера.
– Ну, и что дальше?! Докладывайте, черт вас подери!
– Перебежчики говорят, что русские ждут нас на своих северных позициях, господин генерал!
– Ерунда! Два дня назад те же перебежчики говорили мне, что северных укреплений Севастополя не существует. Не могли же они возвести батареи, оснастить их орудиями и отрыть траншеи за столь короткий срок!
– Успокойтесь, генерал! – осадил своего оппонента лорд. – Что еще говорят перебежчики?
– Для усиления своих северных батарей русские полностью разоружили три корабля. Туда же направлены все флотские экипажи, а сами корабли с целью недопущения прорыва нашего флота в Севастополь затоплены на входе в гавань.
Гул удивления и недоверия вихрем пронесся по палатке маршала, но немедленно был пресечен лордом Рагланом.
– Это действительно так, господа, – подтвердил слова майора британский фельдмаршал. – Я получил сведения о затоплении русскими кораблей час назад и не решился довести их до вашего сведения, посчитав их малоубедительными и нуждающимися в проверке.
– Но, может быть, перебежчик специально подослан русскими? – не сдавался Канробер. – Его слова надо хорошо проверить и допросить с пристрастием.
– Это уже сделано, господин генерал, – с достоинством произнес Даунинг. – Мы обратились за помощью к нашим турецким друзьям, и они удостоверили личность перебежчика. Это Абу-Хасан, один из лидеров непримиримых крымских татар. Он давно сотрудничает с турецкой стороной, и говорить о его сговоре с русскими просто смешно.
Француз еще пытался найти весомые контраргументы против сведений, принесенных перебежчиком, но измученный поносом маршал вновь приподнялся на кровати и тоном, не терпящим возражений, произнес:
– Приказываю идти на Балаклаву, господа. И да поможет нам Бог.
Как оказалось впоследствии, союзники совершили серьезную ошибку, отказавшись от немедленного штурма Севастополя, как того требовал генерал Канробер. Перебежчики ошибочно приняли бурную деятельность Тотлебена по возведению укреплений за их полную готовность к отражению штурма и тем самым серьезно изменили почти весь ход войны. Ударь союзники по Севастополю сразу, и трудно было бы предполагать, что город выстоял бы под ударом врага. А если бы он и выстоял, то никто не мог сказать, какой ценой и как долго длилась бы его героическая оборона. Так или иначе, в лице лорда Раглана судьба преподнесла защитникам Севастополя царский подарок.
Конные разведчики непрерывно докладывали Ардатову о передвижении главных сил врага, наблюдая за ними издалека. Когда стало ясно, что неприятель отказался от штурма крепости с севера и двинулся на юг, к Балаклаве, Ардатов предложил Корнилову атаковать противника на узких горных дорогах. Это был прекрасный шанс если не разгромить врага, то сильно ухудшить его положение, но, к удивлению графа, адмирал вежливо выслушал его предложение и отказал.
– Вы вправе обижаться на меня, ваше превосходительство, но дать вам солдат для проведения боевой операции с сомнительным результатом никак не могу.
– Но ведь таким образом мы сможем не только выиграть время, но и нанести врагам серьезный урон, тогда как у них каждый солдат на счету! – не сдавался граф.
– Ничем не могу помочь. У меня они тоже все на счету и других в наличии нет, – решительно отрезал Корнилов.
– Жаль, очень жаль, Владимир Алексеевич, что мы так и не нашли общего языка! – разочарованно произнес Ардатов.
– Мне тоже очень жаль, Михаил Павлович, но никак не могу, – произнес Корнилов, ожидая, что граф будет яростно настаивать на своем предложении, но тот неожиданно прекратил спор.
– Всего доброго, – устало произнес Ардатов и, решительно одернув на себе мундир, направился к двери.
– Всего доброго, – растерянно ответил Корнилов, озадаченный подобным поведением своего пылкого собеседника.
Возможно, Ардатов и поступил бы так, как и ожидал от него адмирал, продолжая доказывать свою правоту и напирая на свое высокое положение и близость к императорской особе. Это был вполне разумный и правильный подход к решению вопроса. Однако, получив отказ от Корнилова и взглянув в его праведные глаза, Ардатов вдруг осознал, что в глубине души он уже был готов к подобному ответу.
Оказалось, что все высшее командование Севастополя было против его идей. Как светлейший князь был резко против проведения атаки брандерами, так и Корнилов отрицательно относился к нападению на неприятеля из засады, считая невозможным привнесения ничего нового в устоявшиеся каноны ведения войны.
Осознав столь досадный антагонизм судьбы, Ардатов решил действовать на свой страх и риск, опираясь исключительно на казаков из собственной охраны. И снова, как при атаке брандеров, граф сделал ставку исключительно на добровольцев.
К огромной радости Михаила Павловича, ни один из казаков не отказался от участия в деле, после того как он объявил донцам о своих намерениях атаковать врага на горной дороге. Все они как один шагнули вперед, не задержавшись ни на секунду для раздумья.
Не желая вновь обращаться к Корнилову с уже отвергнутой им просьбой, Ардатов решил ограничиться имевшимися в его распоряжении остатками от пороховых запасов, оставшихся после атаки брандеров. Как только взрывчатка была погружена на лошадей, граф тут же покинул Севастополь, выехав в сторону Мекензиевых гор.
Хотя солнце и щедро припекало своими осенними лучами людей, залегших на горных камнях, казаки конвоя заботливо подстелили Ардатову теплую лошадиную попону, не понаслышке зная коварство этих холодных камней. Вот уже несколько часов как граф вместе с добровольцами находились в засаде среди крымских гор, терпеливо выслеживая долгожданную добычу.
Внизу по каменистой дороге нескончаемой вереницей ползли вражеские солдаты, оставляя в стороне от себя севастопольские укрепления и держа курс на Балаклаву. Зажав в руке подзорную трубу, Ардатов внимательно разглядывал неприятельское войско, которое, благодаря чудесам немецкой оптики, было от него на расстоянии вытянутой руки.
Уверенные в своей безопасности французы и англичане шли по извилистой горной дороге без бокового охранения, ограничившись одним авангардом. Убедившись в отсутствии врага на пути своего следования, вся разноцветная масса неприятельского войска поползла мимо затаившегося в скалах Ардатова.
Граф отчетливо видел французских солдат, устало бредущих по каменистой дороге с заброшенными за спину штуцерами. Видел обливавшихся потом англичан, упрямо толкавших перед собой вечно застревавшие в валунах пушки и зарядные ящики, а также одиноких всадников, медленно двигающихся среди разноцветной пехотной реки.
С помощью заложенной в скалах мины можно было в любой момент обрушить на идущих внизу вражеских солдат смертоносную лавину камней. По расчетам Ардатова, поток щебня и скальных обломков мог накрыть и уничтожить никак не менее роты вражеских солдат.
Казаки, хорошо знающие эти места, выбрали самое удачное место для подрыва и, затаившись в тени скал, терпеливо ждали сигнала от графа к тому, чтобы поджечь запальный шнур. В какой-то момент Ардатов был готов отдать приказ, завидев батарею полевых пушек, однако удержался, решив, что подобная потеря не сильно ослабит силы врага. Михаил Павлович надеялся на появление какого-нибудь штаба, уничтожение которого внесет серьезную дезорганизацию в рядах противника.
Мимо места засады проходили один за другим вражеские пехотинцы, всадники и пушкари, снова пехотинцы и пушкари, но русская засада безмолвствовала. Солнце сильно припекало спины сидевших в камнях охотников. Ардатов уже дважды пил воду из обтянутой войлоком фляжки, но упрямо ждал своего часа и наконец дождался.
В окуляре его подзорной трубы вначале мелькнуло несколько всадников, одетых в цвета французского триколора, а затем появились запряженные мулами фургоны. По сидевшим на козлах рядом с кучерами офицерам Михаил Павлович сразу определил, что это не простые повозки. В них никак не могли перевозить провиант, запас пороха и пуль или походную канцелярию. Повозки были чистые, без заплат, двигались медленно, и все почтительно уступали им дорогу. Все это говорило о присутствии в них большого начальства, жаждущего комфорта даже в походных условиях.
«Только девок не хватает», – подумал про себя граф и сейчас же уловил на заднем плане обзора маленькую повозку, в которой, судя по всему, сидели женщины.
– Вот теперь порядок, а то как же без баб генералам воевать! – чуть слышно проговорил Ардатов, но чуткое ухо лежавшего рядом с ним казака уловило его слова, и по бородатому лицу донца прошла едва заметная улыбка.
Понаблюдав еще некоторое время за приближающимся обозом, Ардатов, не отрываясь от подзорной трубы, обратился к казаку.
– Сигналь, Дорофеич, пусть палят шнур!
Слева от графа что-то быстро зашуршало, и вскоре солнечный зайчик запрыгал по каменным валунам, вблизи которых притаилась казачья засада. Для быстрой передачи сигнала своим помощникам Ардатов рискнул применить сигнальные зеркала, которыми он пользовался в прошлую войну. Зеркальный телеграф вместе с погодой не подвел Михаил Павловича, и вскоре Дорофеич радостно доложил:
– Пошло!
Дело действительно пошло. Зажженный казаками огонь проворно побежал по запальному шнуру к мине, неотвратимо отсчитывая оставшиеся мгновения чей-то жизни. С замиранием сердца наблюдал Ардатов за обозом, подходившим к роковому месту.
Возможно, отблеск подзорной трубы или огонь запального шнура выдал присутствие казаков на горных вершинах. Один из ехавших впереди обоза верховых внезапно остановился и резко вскинул вверх руку, призывая фургоны остановиться. Возницы послушно исполнили приказ всадника, торопливо натягивая вожжи. Все замерли, не понимая причины возникшей тревоги, растерянно шаря глазами по скалам в направлении, указанном всадником.
Неожиданно со стороны скал гулко ударил одиночный выстрел: это у одного из сидевших в засаде казаков не выдержали нервы. Поднявший тревогу кавалерист покачнулся, на его синем мундире появилось темное пятно крови, и он рухнул на землю, сброшенный своим конем, который испугался выстрела.
– Аллярм! Аллярм! – раздались испуганные крики французов, но было уже поздно.
Нависшие над обозом скалистые кручи окутались густыми клубами взрывов, и каменная лавина с грохотом ринулась на застывших в изумлении людей. Двое ездовых из генеральского обоза успели соскочить с козел и броситься наутек, но они не смогли ускользнуть от смертельного урагана, надвигавшегося на них. В одно мгновение повозки были стерты с лица земли, и на том месте, где они только что находились, возникли огромные завалы из бесформенных глыб.
Вместе с обозом под камнепад попали с десяток всадников и взвод охраны, которые сразу после объявления тревоги сгрудились возле повозок для их защиты. Почти все они были либо раздавлены камнями, либо сильно покалечены скальными обломками.
Вслед за взрывом с горных склонов заговорили ружья засевших за камнями русских стрелков. Определив на передний край самых метких из казаков, Ардатов приказал остальным охотникам заряжать их ружья, дабы вести интенсивный огонь по врагу.
Благодаря этому приему, засевшие на горных кручах казаки наносили серьезный урон солдатам противника. Испуганно мечась в клубах оседавшей пыли, они падали, сраженные свинцом, орошая каменистую дорогу своей кровью во славу французского императора и английской королевы.
Охваченный боевым азартом Михаил Павлович тоже принял участие в сражении, ведя прицельный огонь из разложенных на камнях пистолетов. Больше всех от пуль графа досталось кавалеристам, которых он по старой памяти выбивал с особой тщательностью.
Стороннему наблюдателю могло показаться, что напуганный взрывом и ружейными выстрелами враг непременно обратится в бегство, но против русских выступали самые лучшие пехотинцы Европы. Вскоре французы пришли в себя и, укрывшись за камнями и за скалами, вступили в бой по всем правилам военного искусства. В этот момент казаки Ардатова на себе почувствовали техническое превосходство ружей противника. Если в начале боя высота гор и близость к скалам солдат противника позволяли охотникам графа наносить врагу ощутимый урон, то теперь русские пули перестали долетать до отошедших в глубь ущелья французов. В свою очередь пехотинцы Бонапарта могли свободно поражать русских стрелков, засекая их по вспышкам выстрелов.
Вражеские пули стали все чаще и чаще проноситься над головами охотников или выбивали каменную крошку из окружавших их скал. Вот один из донцов уткнулся лицом в камень и замер в неуклюжей позе. Вот к горным склонам устремилась цепочка вражеских солдат с явным намерением обойти засевшую в горах засаду.
– Уходим, Дорофеич! – крикнул казаку Ардатов, и в этот момент одна из вражеских пуль, отскочив от скалы, причудливым рикошетом попала в голову Дорофеичу. Тот негромко ойкнул и стал медленно сползать вниз, оставляя кровавый след на серой поверхности скалы.
– Ах ты черт! – выругался Ардатов и, выхватив из ослабевшей руки казака сигнальное зеркало, быстро просигналил приказ отхода остальным участникам засады.
Отдав приказ, граф наклонился над казаком и с радостью обнаружил, что у того только пулевая контузия и касательное ранение, давшее обильное кровотечение.
– Бери за ноги! – приказал Ардатов второму охотнику, и вдвоем они снесли бесчувственное тело казака за скалу, где стояли стреноженные кони.
С большим трудом погрузили они раненого Дорофеича и спешно покинули место засады, сделав это весьма вовремя. Вскоре на место их недавнего бивака ворвались французские зуавы, горящие желанием поквитаться с коварными русскими сталью своих штыков и сабель. И было за что. Ардатов не зря терпеливо пролежал в засаде столько времени. Нанесенный им удар попал прямо в сердце вражеского войска. Под каменный завал русской засады попал походный штаб самого командующего союзной коалицией маршала Сент-Арно.
Когда каменные нагромождения были удалены с повозок, то перед глазами солдат предстала ужасающая картина. Все тело командующего представляло одну огромную кровоточащую рану, за исключением лица. Сент-Арно был еще жив, когда извлекли из-под обломков фургона, но не мог произнести ни слова. Только стоны и хрипы слетали с его посеревших от боли губ, которые с каждым вздохом его разбитой груди становились все слабее и слабее.
Потом трубадуры-газетчики, следовавшие с коалиционным войском, красочно расскажут своим читателям, как умирающий маршал благословил лорда Раглана на дальнейшую борьбу с русскими варварами под глухой плач и стенания солдат двух великих держав. Однако в этой красочной картине было мало слов правды. Прибывший к месту трагедии лорд Раглан только закрыл потускневшие глаза своему боевому товарищу и, стоя над его телом, торжественно пообещал отомстить коварному врагу за смерть мученика святого дела.
Вместе с Сент-Арно под камнепадом погибли восемь офицеров маршальской свиты, а трое получили серьезные ранения, включая принца Наполеона. Кроме этого от камней погибли двадцать два нижних чина и получили увечья различной степени тяжести сорок шесть человек. Из конной охраны штаба погибли двенадцать кавалеристов, а семь получили тяжелые ранения.
Всего же в результате обстрела колонны у противника были убиты двенадцать и ранены пять офицеров, а также пятьдесят восемь и тридцать семь нижних чинов соответственно. Притом что со стороны нападавших было всего двое погибших и трое раненых.
В этот день охотники еще дважды нападали на неприятельские колонны, добавив к общему числу потерь противника еще семьдесят два человека. Хорошо ориентируясь на местности, казаки быстро выходили к заранее приготовленным местам засад и внезапно атаковали врага. Получив первое боевое крещение, охотники не вступали в длительную перестрелку с противником, ограничившись скоротечным обстрелом вражеских солдат. Как только эффект внезапности проходил и томми с жаками отходили от шока, охотники отступали, не доводя дело до затяжной дуэли.
Кроме обстрела врага, за неимением динамита, казаки проводили обрушение камней и осыпей на пути противника. Больше, к всеобщему сожалению, под каменные обвалы не попал никто, но затруднения на пути продвижения врагов они создали изрядные.
После совершения налета охотники удачно отрывались от высланных за ними солдат, но, возвращаясь домой после третьей атаки, казаки столкнулись с отрядом английской кавалерии, посланным за ними в погоню лордом Рагланом. На счастье донцов, их встреча с врагом произошла на узкой горной дороге, что не позволяло англичанам использовать свое численное превосходство. Столкнувшись с врагом, казаки не растерялись и быстро воспользовались этим преимуществом. Пока их передние ряды бились с врагом, донцы спешились и, поднявшись на скалы, стали стрелять по сгрудившемуся в теснине неприятелю.
Столь смелый маневр, предпринятый донцами, решил исход схватки в их пользу. Почти каждый выстрел казаков находил свою цель среди плотных рядов английских кавалеристов. Возможно, всадники лорда Раглана все же смогли бы переломить сражение и одержать победу, но в числе первых жертв, павших от русских пуль, оказался командир отряда капитан Бартон. Лишившись командира, британцы сразу пали духом и дальше думали не столько о сражении, сколько о сохранности своих жизней. И достаточно было одного призыва к отступлению, чтобы господа аристократы дружно показали спины неприятелю.
В этом бою охотники Ардатова понесли самые большие потери во время нападения на врага – четверо из них были убиты, еще двое ранены, – а потери британцев было трудно считать. Почти всех погибших товарищей те увезли с собой, за исключением двух человек. Они пали в самом начале рукопашной, и их окровавленные тела, изрядно истоптанные конскими копытами, было невозможно поднять под ударами казачьих сабель. Они так и остались лежать на каменистой дороге, как свидетельство победы донцов в этом бою.
Когда вечер спустился на крымскую землю, весь лагерь европейцев был объят светом от многочисленных факелов и костров. Медики спешно готовили тело погибшего маршала к перевозке на родину. Ограниченные в средствах и возможностях, они остановили свой выбор на старом и давно испытанном средстве – транспортировке тела в бочке с винным спиртом. Точно таким же образом на свою родину были доставлены тела знаменитых адмиралов Нельсона и Поля Джонса, умерших вдали от родных берегов.
Лорд Раглан, в руки которого перешло командование над войсками коалиции, опасаясь ночного нападения, приказал выставить двойные караулы, но ночь прошла спокойно. Когда взошло солнце и горнисты сыграли побудку, многие англичане и французы вздохнули свободно и обратили молитвы к Богу с благодарностью за то, что он удержал руку врага от нападения на их лагерь. Ударь севастопольский гарнизон по противнику этой ночью, и к Балаклаве наверняка бы вышли жалкие остатки тех сил, что совсем недавно высадились в Евпатории.
Наученный горьким опытом, начав движение к морю, лорд Раглан приказал выставить боковое охранение, которое постоянно поддерживало связь с основными силами. Но, к тайной радости британского фельдмаршала, русские больше не предприняли попыток атаки союзного войска, зажатого тесниною скал. Они ограничились созданием на них двух завалов, которые тоже доставили захватчикам большие хлопоты. Возле каждого из них посланники Европы подолгу стояли, даруя защитникам Севастополя столь драгоценное для них время.
Завидев каменный завал, идущие головными англичане отправляли к нему разведку и, убедившись, что за камнями нет вражеских стрелков, давали добро на приближение к нему основных сил войска для разбора преграды. При этом все работы велись под прикрытием бокового охранения – так сильно напугали казаки Ардатова врага своими наскоками.
Окончательным подтверждением слов Михаила Павловича о необходимости боевых действий на горных дорогах стал подвиг роты греческих добровольцев из Балаклавы. Едва только передовые английские отряды приблизились к маленькому приморскому городку, как были остановлены метким огнем его защитников. Возведя поперек узкой дороги добротный каменный завал, греки не позволяли англичанам продвинуться вперед ни на шаг.
Ожесточенная перестрелка между ротой добровольцев и двумя батальонами королевских стрелков длилась более часа, пока на помощь британскому авангарду не подошли главные силы лорда Раглана, подтянувшие к месту боя пушки. Спасаясь от английских ядер и картечи, храбрые балаклавцы были вынуждены отступить в старую крепость, где и продолжили свое сопротивление.
В этот момент на помощь сухопутным силам, штурмовавшим мирный город, подошла английская эскадра, открывшая по Балаклаве огонь из всех орудий. Не прошло и получаса, как в городке возник пожар, но из бойниц старой крепости продолжали звучать выстрелы немногочисленных русских мортир. Неравная дуэль продолжалась до тех пор, пока у отважных защитников не закончились ядра и порох. Только тогда англичане двинулись на штурм основательно разбитой крепости и захватили ее.
В этом бою потери греческих волонтеров составили сорок человек убитыми и шестьдесят ранеными, причем последние были захвачены в плен. Со стороны англичан потерь было в два раза больше.
Допрашивавшие попавшего в плен капитана Стефана Стамати англичане были поражены его храбростью и отвагой. Отвечая на вопрос, почему он сражался против всей армии, капитан сказал, что так велел ему долг перед царем, Отечеством и родным городом.
В Севастополе о подвиге балаклавской роты стало известно от трех беглецов, которые горными тропами пробрались в крепость со знаменем греческого соединения. Их появление в крепости вызвало огромный подъем духа среди всего гарнизона. Видя горстку покрытых кровью и потом храбрецов, с простреленным вражескими пулями штандартом, еще не зная об успехе казаков Ардатова, севастопольцы верили, что смогут достойно отразить натиск неприятеля. Узнав о подвиге балаклавцев, Михаил Павлович отправил в Петербург письмо с просьбой наградить славных сынов малого города.
Когда вражеское войско под командованием лорда Раглана вступило в разоренный городок, перед ним открылось широкое море, покрытое родными кораблями, и у всех радостный крик вырвался. Радовались солдаты и сержанты, офицеры и генералы, кричал даже сам лорд Раглан. Вернее сказать, кричали их пустые желудки, которые вот уже второй день подряд получали втрое урезанный походный рацион. Из-за атаки русских брандеров на эскадру большая часть провианта, взятого с собой в Варне, пошла на дно, что ставило под угрозу действие союзного десанта. Упрямый маршал Сент-Арно решил продолжить наступление в надежде поживиться провиантом на территории врага и жестоко проиграл. Русские выметали перед солдатами неприятеля подчистую все что можно, оставляя ему только камни, редкую траву и скудное количество воды. Не окажись в Балаклавской бухте прибывшего из Константинополя транспорта с провизией, скоро вся армия коалиции испытала бы на себе голод, подобный тому, который испытала «великая армия» Наполеона Бонапарта при отступлении из России.
Когда во Францию пришло известие о смерти маршала Сент-Арно, император Наполеон тут же развил энергичную деятельность, стремясь максимально снизить последствия этого трагического события. Уже на следующий день было объявлено, что тело павшего полководца будет погребено в знаменитом Пантеоне, где хоронили только самых выдающихся сынов французского отечества. Кроме этого, семья маршала получала солидную пенсию, а сам он удостаивался титула герцога Балаклавского. Правда, при оформлении последней награды у французского императора произошел небольшой конфуз. Желая достойнее наградить погибшего Сент-Арно, Бонапарт намеревался одарить маршала громким титулом герцога Крымского или Севастопольского. Однако мудрые советники порекомендовали императору не торопиться, поскольку ни Севастополь, ни тем более Крым еще не были заняты войсками коалиции и не являлись владениями французской короны. Поэтому отец всех французов был вынужден остановить свой выбор на скромной Балаклаве, покоренной грозной силой Европы. Ведь не давать же маршалу титул с названием простой крымской речушки Альмы или Евпатории, где союзный флот понес большие потери.
Вслед за покойным маршалом награды щедрым дождем полились и на остальных участников похода. Их награждали за мужество при высадке десанта, за победу в сражении на Альме, за мужественный переход крымских гор, а также за взятие Балаклавы. Последнее решение моментально вызвало глухой ропот в рядах английских солдат, считавших хвастаться победой над малочисленным противником не совсем достойным делом. Это, впрочем, несильно потревожило совесть французского владыки, он твердо держался принципа делать хорошую мину при не очень удачной игре, а лучшим средство для военных чинов всегда были награды, тем более что по большому счету их было за что награждать.
В русском стане положение было далеко не столь блестящим, как бы того хотелось царю и его окружению. Поражение на Альме было холодным душем для «шапкозакидателей» типа генерала Калмыкова, которые жили исключительно иллюзиями войны 1812 года. Все, и в первую очередь император, увидели, что русский генералитет не совсем готов к войне с такими сильными соперниками, как Франция и Британская империя.
Скромным светлым пятном на темном фоне крымских неудач была смерть французского маршала Сент-Арно. Погиб самый талантливый и наиболее энергичный из всех союзных военачальников. Обладавший неоспоримым авторитетом как среди французских, так и среди английских генералов, Сент-Арно вполне заслуженно именовался среди своих товарищей «последним кондотьером», что как нельзя лучше и полнее характеризовало его.
Как только в столице стали известны все подробности смерти французского маршала, государь решил немедленно отметить это событие, несмотря на подковерную возню Меншикова и Нессельроде. За свое усердие на море и на суше граф Ардатов был награжден орденом Владимира I степени и десятью тысячами рублей, к огромному недовольству его скрытых и явных государственных завистников.
Для Ардатова, как, впрочем, и для всего Севастополя, это было единственным радостным известием. Светлейший князь Меншиков, несмотря на бездарное поражение в битве на Альме, все же сохранил за собой пост командующего русскими войсками на юге России и продолжал бездарно управлять ими. К огромному сожалению графа, император Николай не был готов к радикальным изменениям в руководстве армии.
К высокой оценке своих деяний сам Михаил Павлович отнесся вполне спокойно. Когда Ардатов узнал о своем награждении столь высоким орденом, то немедля отписал государю, что тот чрезмерно балует его своим вниманием, забывая при этом об истинных героях войны, без которых все замыслы Ардатова остались бы на бумаге. К письму были приложены подробный рапорт и список особо отличившихся охотников добровольцев с описанием их подвигов.
Пока данное представление на севастопольских героев дожидалось своего высочайшего рассмотрения в Петербурге, Михаил Павлович решил сам лично произвести награждение охотников, благо его положение и звание вполне позволяли сделать это. Поэтому, собрав в своей резиденции всех участников рейда на врага, граф от своего лица поблагодарил всех за службу и выдал наградные деньги каждому из охотников, включая и погибших. Благо имеющиеся в его распоряжении казенные суммы позволяли это сделать незамедлительно, не дожидаясь указаний из Петербурга.

Глава IV
Испытание на прочность

Темные октябрьские тучи, нависшие над Севастополем, принесли с собой первые осенние холода этого года. Плотными густыми рядами висели они над осажденным городом, как бы являясь природным отражением того опасного положения, в котором оказалась русская твердыня. Несмотря на потери, понесенные союзниками в ходе их продвижения к Севастополю, благодаря хорошо налаженному морскому сообщению через Стамбул с метрополией, армия европейской Антанты представляла собой грозную силу.
Едва только французы и англичане получили в свои руки удобные для корабельных стоянок Камышовую и Балаклавскую бухту, к ним нескончаемой вереницей двинулись транспортные корабли коалиции. Пользуясь вынужденным бездействием русского флота, они спокойно приближались к крымским берегам и высаживали из своих трюмов новых солдат, взамен всех тех, кто был убит, ранен или сражен болезнью.
Вслед за солдатами с кораблей Антанты выгружались тяжелые осадные орудия, для которых вокруг Севастополя руками нещадно эксплуатируемых турецких солдат возводились батареи по всем правилам осады того времени. Понеся первые потери в войне с русскими, Наполеон III не собирался отказываться от своих планов по полному разгрому и расчленению России. Посылая на восток свежее пополнение, французский император требовал от заменившего Сент-Арно генерала Канробера самых решительных действий по отношению к Севастополю, который был ключом не только к Крыму, но и всему югу России.
Как всякая морская крепость, Севастополь был прекрасно защищен от удара врага со стороны моря, но совершенно беззащитен перед нападением противника с суши. Не сумевшему предотвратить высадку неприятеля в Евпатории крепостному гарнизону предстояло выдержать смертельный экзамен на право своего дальнейшего существования. Благодаря неуемной энергии майора Тотлебена, вокруг черноморской цитадели шло ускоренное возведение оборонительных укреплений, которые должны были прикрыть ее от нападения с тыла. За короткий срок Севастополь опоясался плотным кольцом обороны, состоявшей из нескольких линей траншей, окопов и люнетов. Не покладая рук днем и ночью, севастопольцы сумели возвести на суше новые бастионы и батареи, на оснащение которых шли орудия, снятые с затопленных в бухте кораблей. Вместе с пушками на сушу отправились и моряки, чтобы совместно с солдатами гарнизона отстоять свой город. Все они были готовы биться за Севастополь до конца, но после неудачи на Альме никто не был уверен, что крепость сможет устоять под напором захватчиков.
Не было такой твердой уверенности и у графа Ардатова, который, подобно трем севастопольским адмиралам, почти каждый день совершал поездки по рубежам обороны, желая доподлинно знать о состоянии дел в реальности, а не на бумаге. Он, так же как и руководители обороны Севастополя, не предполагал, что до конца года враг сумеет не только восстановить свои силы, но и будет готов к штурму крепости, ожидавшемуся со дня на день.
Недавно захваченный в плен во время ночной вылазки русских охотников майор Ожеро на допросе дал весьма откровенные показания о положении дел в стане противника. Пленник честно и откровенно рассказал о тех трудностях, которые испытывали войска коалиции, осаждая Севастополь. С дрожью в голосе Ожеро говорил о постоянной нехватке провианта во французском войске, несмотря на регулярный подвоз съестных припасов из Стамбула, об ужасных условиях проживания солдат и офицеров в летних походных палатках, об отсутствии шанцевого инструмента для сооружения батарей, о нехватке лошадей и повозок для перевозки снаряжения с берега моря к передовым позициям. Однако больше всего солдаты противника страдали от инфекционных болезней. Вслед за балканской чумой, безжалостно терзавшей союзников в Варне, лагерь неприятеля посетила крымская дизентерия. Этой болезнью в той или иной форме болела вся союзная армия, включая даже самого английского фельдмаршала лорда Раглана. Именно дизентерия заставила гордого продолжателя славы герцога Веллингтона отказаться от поста командующего силами коалиции в пользу генерала Канробера.
Со слов майора, эпидемия ежедневно сводила в могилу гораздо больше их солдат, чем русские пули и ядра, которые залетали в траншеи и на батареи неприятеля. Хорошо понимая всю пагубность длительного сидения в окопах, а также постоянно подталкиваемый императором к активным действиям, генерал Канробер намеревался захватить Севастополь одновременным ударом с суши и с моря.
Стоявший на море вот уже неделю штиль не позволял союзникам использовать в штурме Севастополя свои парусные корабли, которые были очень важны для французского генерала. Упустив возможность быстрого захвата Севастополя в сентябре, Канробер намеревался расколоть русский орешек с одного удара, готовя его со всей тщательностью.
Эта новость сильно встревожила руководителей обороны Севастополя, и червь сомнения закрался к ним в сердца. Двойной удар не сулил для крепости ничего хорошего. Даже новость о прибытии в Севастополь четырех пехотных полков из Бахчисарая, отправленных князем Меншиковым после многочисленных писем Ардатова, не смогла взбодрить адмиралов. Каждый из них опасался грядущего штурма и при этом старался ни малейшим словом и жестом не выдать своей тревоги остальным.
Желая накануне штурма вселить уверенность в души защитников Севастополя, адмирал Корнилов собрал на соборной площади города огромную толпу и призвал солдат и матросов сражаться за русскую твердыню до последней капли крови.
– Если вдруг вам прикажут оставить город, знайте, это с вами говорит подлый трус и изменник, и я, пользуясь своей властью, призываю вам поднять на штыки любого, кто только посмеет произнести эти слова. Даже меня, если вдруг такое случится. Отстаивайте Севастополь! Вот вам мой главный завет!
Ответом на столь эмоциональную речь Корнилова были громкие крики собравшихся на площади моряков и пехотинцев, клятвенно обещавших адмиралу исполнить его завет, даже если при этом придется умереть. Многие совершенно незнакомые друг другу люди троекратно обнимались друг с другом, давая зарок не допускать врага в Севастополь.
Благодаря хорошо поставленной разведке, почти каждую ночь неотступно следившей за действиями противника, было определено направление главного удара неприятеля. Французы были наиболее активными против четвертого и пятого бастионов, тогда как англичане усиленно возились в районе Малахова кургана. Желая ввести противника в стеснение, солдаты Бутырского полка ночью бросились в штыки и отогнали работавших на своих позициях англичан, чем заметно подняли настроение гарнизона.
Адмирал Корнилов поблагодарил солдат за смелость и отвагу, однако черные мысли продолжали упрямо терзать его сердце. В ночь с четвертого на пятое октября разведчики доложили Владимиру Алексеевичу о том, что против четвертого бастиона французы стали освобождать амбразуры осадных батарей от земляных мешков, заложенных в них ранее. Едва эти слова были произнесены, как всем стало ясно, что до начала штурма остались считаные часы. Перед тем как уйти, адмиралы и Ардатов крепко обнялись друг с другом, отлично зная, что могут больше не встретиться.
Граф Ардатов только допивал свой стакан чая к завтраку, когда сильный грохот со стороны вражеских позиций известил о начале активных боевых действий.
– Атака, Михаил Павлович! Куда поедем – на Малахов курган или на четвертый бастион? – звенящим от напряжения голосом спросил графа его ординарец, поручик Хвостов.
– Там и без нас командиров хватит, не будем у них под ногами мешаться. Поедем на Александровскую батарею, посмотрим на флот господ бриттов и французов. Давно хотел увидеть его в действии.
При упоминании об Александровской батарее у Хвостова кольнуло в груди. Это был самый передний край морской обороны Севастополя. Опасаясь за жизнь Михаила Павловича, поручик осторожно предложил поехать на Николаевскую батарею, говоря графу о гораздо лучшем обзоре кораблей противника с этой позиции.
– Обзор там, может быть, и лучше, только вот сегодня мое место на переднем крае. Сегодня мы все должны быть там, ибо там у нас всех будет главное испытание, – твердо молвил Ардатов поручику.
Едва только загремели осадные батареи противника, как адмирал Корнилов отправился на передовую, намереваясь лично руководить обороной, а не сидеть в штабе и ждать известий. Первой целью его посещения стал четвертый бастион, на котором французы сосредоточили большую часть своего огня. Стороннему наблюдателю могло показаться, что вся южная часть Севастополя охвачена двумя огненными линиями, непрерывно извергавшими друг в друга огромное количество смерти. От многочисленных выстрелов и разрывов четвертый бастион был окутан густой синевой, из-за которой совершенно невозможно разглядеть, что на нем творится и каково его положение.
Не обращая никакого внимания на многочисленные разрывы вражеских бомб, Корнилов прибыл на четвертый бастион в сопровождении флаг-офицера Жандра и майора Тотлебена. Выслушав рапорт командира бастиона, адмирал смело направился к брустверу и стал наблюдать за результатом стрельбы русских артиллеристов. Глядя в подзорную трубу, он то и дело вносил коррективы в ведение огня, предлагая изменить прицел. Стоя на самом переднем краю обороны, в мундире с блестящими эполетами, Корнилов стремился вселить в гарнизон бастиона уверенность в победе над врагом, и это ему превосходно удавалось. Ободренные присутствием адмирала, пушкари бастиона с удвоенным рвением и азартом принялись стрелять по врагу, и вскоре после очередного их выстрела, у французов взорвался пороховой склад.
Громогласное «ура!» прокатилось по всему бастиону и перекинулось на соседние батареи. Эти крики радости и ликование были самой лучшей наградой для тех, кто погиб или был ранен в жестокой перестрелке.
– Ну, все, господа! За этот бастион я полностью спокоен, – сказал Корнилов своей малой свите и, простившись с солдатами и матросами, под яростным огнем противника покинул бастион, чем вызвал еще большее уважение у гарнизона.
На пятом бастионе адмирал Корнилов встретил Павла Степановича Нахимова. Адмирал так уверенно руководил обороной этого важного участка русской передовой, словно это был корабль в море. Одетый так же, как Корнилов, в сюртук с эполетами, Нахимов неторопливо ходил вдоль переднего края бастиона, внимательно отмечая, какие разрушения приносят противнику пушки бастиона. Совершенно не обращая на рой ядер и картечи противника, моряк с увлечением руководил орудийной прислугой в наведении пушки на цель, если считал, что огонь ведется не так, как надо.
Едва только Корнилов появился на бастионе, как одно из ядер французов с шипением упало у самых ног адмирала, густо забрызгало его сюртук грязью. Все ахнули, но Нахимов только брезгливо стряхнул комки грязи с одежды и, поглядев в подзорную трубу, невозмутимо приказал наводчику изменить прицел. Грянул орудийный залп, и стоявший на бруствере матрос-наблюдатель радостно выкрикнул, что третье орудие французской батареи сбито.
– Вы совершенно зря сюда приехали, Владимир Алексеевич, совершенно напрасно, – выговорил Нахимов Корнилову, когда тот подошел к нему на южный фас бастиона. – Бой идет нормально. Пока здесь есть такие молодцы, как наши солдаты и матросы, французам никогда нас отсюда не выбить, за это я вам головой ручаюсь. Посудите сами, мы уже сами привели к молчанию часть их орудий, и через час, смею вас заверить, собьем и все остальные. Вот, извольте полюбоваться.
Нахимов ткнул подзорной трубой во французские позиции, на которых огонь осадных батарей был куда менее интенсивен, чем огонь русской артиллерии.
– Это мой долг – быть на переднем крае обороны, Павел Степанович, и если я буду отсиживаться в тылу, то грош цена всем моим словам и поступкам как командиру и руководителю обороны! – вспыхнул Корнилов.
Но Нахимов не дал ему продолжить.
– Я полностью с вами согласен, но мне кажется, что будет гораздо лучше, если каждый будет исполнять долг на своем месте. Поверьте, ваша гибель сейчас может нанести нашей обороне непоправимый удар, – убежденно проговорил Нахимов, явно не желая видеть своего начальника в столь опасном месте.
Пока Корнилов обдумывал свой ответ, Нахимов взмахнул трубой и, указывая на расположение своих соседей, убежденно произнес:
– Мне кажется, Владимир Алексеевич, вам стоит обратить пристальное внимание на третий бастион. Его огонь заметно ослаб за последние полчаса, и им несомненно нужно подкрепление. К тому же враг вот-вот ударит с моря, как там наши прибрежные батареи?
– Там уже наверняка Ардатов, Павел Степанович. А вот огонь третьего бастиона действительно ослаб, – согласился адмирал с Нахимовым, взглянув в подзорную трубу. – Ну, раз у вас все в порядке, еду туда, – произнес Корнилов, и неожиданно оба моряка крепко обнялись, словно предчувствуя, что видятся в последний раз.
Когда командующий покидал бастион, Нахимов придержал за рукав Жандра и приказал флаг-офицеру ни в коем случае не пускать адмирала на Малахов курган, мотивируя это личной просьбой адмирала Истомина, руководившего его обороной.
Говоря о серьезных проблемах на третьем бастионе, Нахимов был абсолютно прав. Прибыв туда, Корнилов узнал, что там уже в третий раз вся орудийная прислуга полностью перебита, а заменять ее практически некем, отчего интенсивность стрельбы орудий бастиона сильно снизилась. Адмирал сразу оценил всю опасность сложившегося положения и приказал прислать на батарею матросов сорок четвертого флотского экипажа, расположенного за позициями бастиона.
Завидев на бастионе адмирала, моряки дружно грянули «ура!», но Корнилов остановил их.
– Ура, братцы, будете кричать потом, когда сможете повторить подвиг своих боевых товарищей с четвертого и пятого бастионов. Они уже сбили большинство французских орудий, заставив их полностью замолчать. Теперь черед за вами. Заставьте замолчать англичан, и я сам прокричу ура в вашу честь, – обратился Корнилов к прибывшим морякам.
– Не извольте беспокоиться, Владимир Алексеевич, умрем, а сделаем! – заверил его командир бастиона Попов.
– Тогда я жду от вас результата, – сказал Корнилов, покидая бастион прямо под градом ядер противника.
Вернувшись к себе на квартиру, он сел писать донесение Меншикову. В это время к нему прибыл гонец с известием, что артиллеристы с Малахова кургана уничтожили пороховой склад противника и сбили несколько вражеских пушек. Оставив донесение недописанным, Корнилов отправился на Малахов курган, несмотря на энергичные протесты своего флаг-офицера.
– Зачем ехать к Истомину, Владимир Алексеевич? – удивлялся Жандр. – Ведь у него все в порядке. Враг несет потери, и адмирал лично просил вас не приезжать к нему во время боя.
– Здесь еще, слава богу, я командую, а не адмирал Истомин, – ответил Корнилов и, не слушая протесты своего флаг-офицера, направился на батарею вдоль траншей, а не по более спокойному пути.
Неприятель сразу заметил золотые эполеты командующего и обрушил град ядер на адмирала и его эскорт. Жандр очень испугался за командующего, однако французские канониры оказались никудышными стрелками. Их бомбы рвались впереди и сзади движения адмирала, но ни одно из них не упало вблизи него. Так под непрерывным огнем противника Корнилов доехал до кургана и не торопясь поднялся на батарею.
В этот момент против орудий кургана вели бой сразу три английские батареи, сосредоточившие свой огонь на центре обороны кургана Малаховой башни. Бомбы непрерывным дождем падали вокруг нее, полностью разрушая земляной вал у основания башни. Адмирал захотел подняться на верхний этаж башни, но Истомин энергично запротестовал:
– Там никого уже нет. Все орудия разбиты противником, и я приказал отвести людей в более укромные места.
Убедившись, что положение на батарее стабилизировалось, Корнилов заторопился к Ушаковой балке, желая осмотреть стоявший там Бородинский и Бутырский полки. Он уже был у бруствера, когда вражеское ядро ударило его в живот и раздробило верхнюю часть ноги.
– Отстаивайте Севастополь! – успел крикнуть Корнилов подбежавшим к нему Жандру и Тотлебену, прежде чем потерял сознание.
Когда адмирала доставили в госпиталь, он пришел в сознание, но категорически отказался от медицинской помощи.
– Я не ребенок, доктор, и не боюсь смерти, – обратился он к врачу Павловскому. – Лучше сделайте что-нибудь, чтобы я смог спокойно встретить ее приход.
Его слова вызвали скорбь и рыдания среди окружающих его подчиненных, но Корнилов оставался непреклонным. До самой последней минуты он продолжал тревожиться за участь любимого города. Пришло донесение с третьего бастиона, что у противника взорван пороховой склад и все его пушки приведены к молчанию. Аналогичное известие пришло от Нахимова с пятого бастиона, но Корнилов упрямо ждал донесения с Малахова кургана от Истомина, где интенсивность стрельбы с момента его убытия возросла многократно. Он то дремал, то открывал глаза, с потаенной мукой спрашивая:
– Как там Истомин? – И снова погружался в забытье.
Было около двенадцати часов когда наконец прибыл лейтенант Львов с известием, что британские орудия против Малахова кургана сбиты и огонь ведет только одно орудие.
– Слава богу! – произнес Корнилов, и через несколько мгновений его не стало.
Адмирал умер в самый разгар сражения, когда союзному командованию в лице генерала Канробера и лорда Раглана стало ясно, что на сухопутном фронте они потерпели фиаско, сильно недооценив силу и упорство своего противника. Наскоро возведенные укрепления русских полностью выдержали мощный удар артиллерии коалиции. Их пушки ничуть не уступали пушкам противника в дальнобойности, их стрельба была точнее, а смелость осажденных доходила до неприличной дерзости. В сложившейся ситуации генерал не был готов бросить изготовившиеся к штурму полки на неподавленные орудия противника.
Осознав свою неудачу, Канробер тем не менее не торопился отдать приказ о полном прекращении огня и отмене штурма. Француз возлагал большие надежды на силу объединенного флота, вступление которого в сражение должно было произойти с минуты на минуту.
Полностью уверенные, что русские корабли не рискнут выйти в море, французы и британцы убрали часть такелажа со своих парусных кораблей. Это существенно увеличивало их жизнеспособность в предстоящем бою, но одновременно лишало корабли способности движения. Поэтому доставка этих «плавучих батарей» на поле боя была возложена на малые пароходы союзников. Из-за их низкой скорости корабли коалиции и не могли начать бомбардировку Севастополя одновременно с сухопутными войсками.
Первой к Севастополю приблизилась французская эскадра, чьи ряды были пополнены несколькими турецкими судами. Целью этого сводного отряда была Александровская батарея, прикрывавшая южные подступы к Севастопольской бухте. Англичане, которым для бомбардировки досталась северная Константиновская батарея, как всегда запаздывали.
Прибытие Ардатова на Александровскую батарею вызвало у ее командира, капитана Усова, сильное замешательство. Даже одетый в военный мундир без эполет и орденов, граф всем своим видом производил впечатление человека, привыкшего отдавать приказы, а не получать их. Окинув Ардатова опытным взглядом, Усов сразу определил ранг гостя – никак не ниже генеральского – и громко поприветствовал его:
– Здравия желаю, ваше превосходительство!
– Здравствуйте, капитан. Не возражаете, если я от вас посмотрю на наших гостей? – произнес Ардатов дружелюбным тоном.
– Никак нет, ваше превосходительство! – ответил капитан и, помолчав немного, осторожно добавил: – Не угодно ли вашему превосходительству будет пройти на казематный уровень батареи? Он гораздо лучше защищен от вражеских ядер, а здесь пространство открытое, всякое может случиться.
– Премного благодарен вам, капитан, за столь трогательную заботу о моей персоне, однако позвольте мне остаться здесь. Тут у вас воздух гораздо чище, чем внизу, и дышится легче. К тому же неприятель будет виден как на ладони, а там, через амбразуру, много не увидишь, – любезно пояснил Ардатов офицеру.
– Как вам будет угодно, ваше превосходительство.
– Вот и прекрасно. Я думаю, вот здесь, у бруствера, для меня будет самое лучшее место, – сказал Ардатов и, заметив, что Усов продолжает стоять перед ним навытяжку, добавил: – Идите лучше командовать своими людьми, капитан, неприятель уже на горизонте, а с меня хватит моего адъютанта и господ артиллеристов.
Капитан некоторое время потоптался возле Ардатова, а затем повернулся и решительно направился к своим артиллеристам, вскоре полностью позабыв о своем госте.
Выбрав для себя место у бруствера, Ардатов вместе со стоявшими рядом артиллеристами стал жадно рассматривать в подзорную трубу строй вражеских кораблей. Выстроившись в две линии, те медленно приближались к батарее.
– Интересно, сколько их всего и под чьим флагом идут? – спросил граф, плохо разбиравшийся в корабельных тонкостях, и один из сигнальщиков немедленно дал ему точный ответ:
– Двенадцать кораблей, ваше превосходительство. Десять французских и два турецких парусника.
– Может, и название определите?
– Так точно, ваше превосходительство. Головной – «Наполеон», концевым идет «Шарлемань», оба паровые. Первую колонну возглавляет «Виль де Пари», затем «Махмудие», «Юпитер», «Фридлянд», «Маренго» и «Жан Барт». Вторую линию возглавляет «Вальми», затем «Монтебло», турецкий «Шериф» и, кажется, «Аустерлиц», хотя могу и ошибиться, его плохо видно, – честно признался матрос.
– Молодец! – похвалил Ардатов. – Враз всех перечел.
– Это благодаря адмиралу Лазареву. По его именному приказу всех сигнальщиков научили на глаз определять корабли любой державы, – пояснил матрос, очень довольный появившейся возможностью блеснуть перед начальством своими знаниями.
– Ну-с, господа из Непобедимой армады, посмотрим, кто чего из нас стоит! – произнес Ардатов, и, словно откликнувшись на его слова, неприятель, закончив перестроение, открыл огонь.
В мгновение ока вражеские корабли окутались густым белым дымом, который из-за слабого ветра долго и нехотя оседал вниз. Это обстоятельство сильно затрудняло комендорам врага, привыкшим к тому, что ветер быстро относит орудийные дымы в сторону от кораблей, следующее прицеливание.
С ужасным воем и свистом приближался к русской батарее смертельный ураган, заставляя трепетать сердца и души ее защитников, но ни один из них в страхе перед смертью не оставил своего места. Гулко ударили разрывы вражеских бомб, ложившихся, к огромной радости русских артиллеристов, с большим недолетом. Словно сбросив с себя испуг и робость от долгого ожидания, ожили и заговорили батареи Севастополя. Вместе с Александровской батареей грохотали Константиновская, Николаевская, Михайловская, Павловская. Вслед им по врагу открыли огонь десятая, двенадцатая и тринадцатая батареи, стремясь не отстать от своих именитых соседей. Настала та долгожданная и ответственная минута испытания, ради которой и создавались все эти мощные укрепления города.
Перестрелка между сторонами была настолько интенсивной, что время от времени то одной, то другой стороне приходилось прекращать огонь, чтобы дать возможность густым клубам пороха осесть и рассеяться. После чего огонь возобновлялся с новой силой.
Вскоре выяснилось, что продуктивный огонь по французам могут вести только Александровская и Константиновская, а также три номерные батареи. Орудия всех остальных укреплений были приведены к молчанию, ввиду малоэффективности их огня.
Невозмутимо стоя возле самого батарейного бруствера и поглядывая на вражеские корабли в подзорную трубу, Ардатов тем не менее с замиранием сердца ожидал, что после каждого нового залпа врага на батарее случится что-то ужасное: рухнет наружная стена, взорвется пушка, пороховой погреб или, что еще хуже, вражеское ядро поразит или покалечит его самого. Однако минута проходила за минутой, но все то, что столь четко представлял себе господин граф, почему-то не происходило. Да, конечно, на батареях были взрывы, и он сам лично видел, как спешно уносили в лазарет раненых и складывали в сторону окровавленные тела убитых. Но все это на фоне сноровистой суеты орудийной прислуги и уверенных команд наводчиков казалось Ардатову не таким уж и ужасным. Тяжелые мысли сразу отошли на задний план, и, ощутив себя единым целым вместе с гарнизоном батареи, Михаил Павлович продолжал наблюдать за сражением.
Вместе с расчетами батареи Ардатов громко радовался любому попаданию во вражеский корабль, хваля канониров за меткость, хотя в страшном грохоте боя его было плохо слышно. Когда на «Виль де Пари» вспыхнул пожар и буксиры стали уводить поврежденный линкор в море из-под губительного огня русских, Ардатов азартно кричал: «Так его, так!» и обещал артиллеристам чарку водки, если они попадут еще раз. Вскоре его желание сбылось, и фок-мачта парусника рухнула на палубу, погребая под собой не успевших разбежаться моряков.
С густым столбом черного дыма на юте, двумя сбитыми мачтами, безжизненно свесившимися вдоль борта, огромный корабль покинул поле боя, имея большой крен на правый бок. С большим трудом французским пароходам удалось подвести к берегу «Виль де Пари» и выправить опасный крен благодаря своевременному затоплению противоположного борта. Одновременно с этим благодаря мужеству экипажа был потушен пожар, подбиравшийся к крюйт-камере. Линкор был спасен, но ему требовался серьезный ремонт. На следующий день он был отправлен на буксире в Константинополь, но попал в шторм и затонул вместе со всей командой.
Вслед за «Виль де Пари» оставили поле боя «Наполеон» и «Шарлемань» – главные паровые корабли французской эскадры. У первого была серьезная подводная пробоина, а у второго была повреждена машина, и он не мог самостоятельно добраться до берега. Потери от огня русских батарей были серьезными, однако они не заставили французов отступить от Севастополя. Место выбывшего флагмана занял стодвадцатипушечный «Вальми», а вместо «Виль де Пари» головным первой линии стал аналогичный по вооружению «Фридлянд».
Казалось, что, имея явное превосходство в количестве пушек, французы уже давно должны были привести к молчанию русские батареи, однако час проходил за часом, а берег продолжал огрызаться огнем, накал которого ни на минуту не ослабевал. Севастопольский орешек оказался явно не по зубам императорским канонирам. Все, чего они смогли добиться, – это приведение к молчанию трех орудий и повреждение лафетов у шести пушек десятой батареи. На Александровской батарее их успехи были еще скромнее. Было разбито три орудия и повреждены лафеты у двух из пятидесяти восьми расположенных там пушек.
«Вальми», на котором русские сосредоточили свой огонь после ухода флагманов, получил двадцать одну пробоину и утратил часть такелажа. «Фридлянд» отделался четырьмя пробоинами, но зато потерял восемь орудий главного калибра. Другие корабли французской эскадры, в отличие от турок, также получили повреждения различной степени тяжести, и их общие потери составили двести пятьдесят три человека. На турецкие корабли русские артиллеристы вообще не обращали внимания, и потери тех составили всего трое раненых.
Британские корабли задержались с началом боевых действий из-за довольно пикантной особенности транспортировки пароходами своих парусных кораблей. Тросы крепились по бокам кораблей, а не как обычно по носу. Британцы открыли огонь с дистанции менее километра с запозданием около сорока минут после французов, вытянувшись в две неравноценные линии против Константиновской батареи. «Альбион», «Аретуза», «Трафальгар», «Лондон», «Британия», «Беллерофон», «Квин», «Родней», «Агамемнон», «Терибл» – вот неполный список пятнадцати британских кораблей, решивших сделать с Севастополем то, что ранее было сделано ими в Тулоне и Копенгагене. Грохот их орудий напоминал грохот локомотива, несущегося на полной скорости, только во сто крат сильнее.
Видя столь огромное огневое превосходство противника над Константиновской батареей, ей на помощь пришли часть орудий Александровской и десятой батареи, в зоне поражения которых оказались стодвадцатипушечные «Трафальгар» и «Британия». Раз за разом эти парусные гиганты обрушивали свою бортовую мощь на узкий мыс, закрывавший им проход в Севастополь, но каждый раз после мощного залпа, когда казалось, что ничто живое не может уцелеть на узкой полоске земной тверди, зловредная батарея стреляла в ответ. И все повторялось снова и снова.
Командир британской эскадры вице-адмирал Дандас, наблюдавший за сражением с борта флагманского корабля «Альбион», явственно видел в подзорную трубу, что огонь верхнего этажа русской батареи явно ослаб. Это очень обрадовало адмирала, и он приказал Ленсингтону поднять приказ с требованием к «Трафальгару» и «Британии» усилить огневой натиск на позиции русских.
– Еще немного, и мы приведем их к молчанию! – воскликнул Дандас, и, словно в ответ на его слова, британский флагман получил пробоину ниже ватерлинии, и в трюме открылась сильная течь.
– Я не уйду со своего корабля! – воскликнул упрямый британец, – Ленсингтон, извольте ликвидировать течь и восстановить порядок на судне!
Моряки бросились исполнять приказание адмирала, но судьба словно смеялась над ними. Едва только была устранена одна пробоина, как русские пушкари наносили все новые и новые повреждения корпусу корабля. Одновременно с «Альбионом» серьезные повреждения получили стоявшие рядом с ним «Аретуза» и «Терибл». Как ни кричал и ни ругался Дандас, но пароходы были вынуждены начать буксировку флагмана из зоны боевых действий.
Больше серьезных повреждений корабли флота ее величества от огня русских не получили, но они понесли утраты в результате неудачного маневрирования кораблей. Плохо зная местную лоцию, на мель сели «Родней» и «Беллерофон». Первого несчастливца удалось снять с мели быстро, но «Беллерофон» засел столь основательно, что был освобожден только к утру следующего дня. За это время русские ядра так основательно поработали над ним, что было решено отправить корабль на Мальту вместе с «Аретузой» и «Альбионом». Ремонту в Константинополе они не подлежали. И если двум последним кораблям все-таки удалось вернуться в строй, то «Беллерофон» был разоружен и разобран. Дрова из его корпуса долго еще горели в камине губернатора Мальты сэра Джулиуса.
Британцы, как и французы, вели свой огонь до полного наступления темноты, но так и не смогли полностью выполнить задачу, поставленную перед ними командованием. Дав последний залп по зловредной русской батарее, флот ее величества был вынужден поднять сигнал отступления, и под дружные крики русских батарей вражеские корабли направились в Балаклаву зализывать полученные раны.
Почти половина британского флота была немедленно отправлена в Константинополь на ремонт, который продлился около недели. В результате этого боя потери британских моряков составили пятьдесят шесть убитых и двести семьдесят шесть раненых, что выглядело очень плачевно по сравнению с потерями противника. Всего общая убыль береговых батарей Севастополя равнялась шестнадцати убитым и ста двадцати двум раненым.
Кроме этого, британским огнем были повреждены двадцать два орудия верхнего яруса Константиновской батареи, которые из-за общего неудачного расположения батареи не были прикрыты от продольных выстрелов. Остальные шестьдесят девять орудий батареи нисколько не пострадали от вражеского огня.
Все это было выяснено позднее, а к вечеру этого дня усталые и изможденные севастопольцы знали только одно: сегодня они устояли, враг не прошел, Севастополь не сломлен. И осознание этого радовало их измученные сердца.
Торжество по поводу отражения вражеского штурма вместе с героями-севастопольцами в полной мере разделил и сам государь император. Император прислал письмо, в котором сердечно благодарил героев за их подвиг, просил держаться и очень сожалел, что сам не может присутствовать в Севастополе. То было самой лучшей наградой для всех живых и павших, на чьи плечи легла тяжелая, но вместе с тем и почетная ноша по защите родного города.
Видя, как царь благоволит к морякам, к более активным действиям был вынужден приступить и Меншиков, все это время безвылазно сидевший в Бахчисарае и искренне считавший оборону Севастополя делом безнадежным и обреченным. Однако, постоянно подталкиваемый царем к более активным действиям, светлейший князь решил атаковать британские позиции под Балаклавой.
Будучи крайне скверным полководцем, Меншиков постоянно придерживался одной гадкой, но вполне действенной формулы. Светлейший князь только ставил задачи, возлагая всю исполнительную функцию на кого-то другого, кто и становился козлом отпущения в случае неудачи. Так было в сражении на Альме, виновником поражения которого был объявлен генерал Калмыков, так стало и под Балаклавой. Князь отдал приказ генералу Липранди атаковать английские передовые позиции, при этом полностью связав его руки своей директивой.
Липранди атаковал передние вражеские редуты рано утром тринадцатого октября, после короткого артобстрела. В каждом из редутов находилось по двести пятьдесят турецких солдат гарнизона при одном британском артиллерийском расчете. Отношения между турками и европейцами были очень скверными, англичане постоянно избивали их своими хлыстами и палками, видя в своих азиатских союзниках людей второго сорта. Поэтому, когда русские гусары и казаки двинулись в атаку, турки обратились в бегство, несмотря на гневные крики британских пушкарей.
Русская атака была столь стремительна, что гарнизон первого редута был захвачен врасплох и почти полностью погиб под клинками гусаров и казаков, ворвавшихся в укрепление на полном скаку. Увидев гибель своих товарищей с первого редута под саблями гусар и узрев страшные казацкие пики, турки без сопротивления очистили три остальных редута и, побросав оружие со всей амуницией, огромной толпой устремились к английскому лагерю.
Оставив захваченные редуты подошедшей пехоте, гусары и казаки бросились в погоню, безжалостно рубя бегущего противника, намереваясь развить успех и ворваться в лагерь противника на плечах беглецов. В это время английский главнокомандующий лорд Раглан находился с визитом у генерала Канробера, и вся ответственность по отражению атаки противника легла на плечи генерала Коллина Кемпбелла, командира полка шотландских стрелков.
Поднятые по тревоге, шотландцы успели принять боевое построение еще до того, как к лагерю приблизились турки, подгоняемые русской кавалерией. Видя, что беглецы могут смять передние ряды строя, генерал приказал стрелкам открыть по ним огонь. Свинцом и штыками встретили европейцы своих союзников, напрасно пытавшихся найти у них спасения. Мало кому из турок, зажатых между двух огней, удалось спастись. Уцелели лишь те, кто, проворно бросившись на землю, на четвереньках упрямо полз прочь от смерти, увертываясь сначала от копыт русских лошадей, а затем от сапог шотландцев, которые безжалостно топтали и пинали беглецов.
Вовремя открытый огонь позволил шотландцам сохранить свои ряды в целостности, но не смог остановить натиска русской кавалерии, которая подобно валу накатилась на стрелков генерала Кемпбелла. Первые ряды шотландской пехоты были сметены и изрублены в считаные минуты, однако русским кавалеристам не удалось опрокинуть их и обратить в бегство подобно туркам.
Гордые сыновья диких гор оказали яростное сопротивление: они гибли на месте, но не отступали ни на шаг, несмотря на пики и сабли противника. Будь в распоряжении Липранди чуть больше кавалерии, чем ему выделил Меншиков, и шотландцы были бы разбиты и русские ворвались бы в лагерь неприятеля, серьезно осложнив его положение под Севастополем. Но руки генерала были связаны директивой светлейшего князя, и легкой кавалерии предстояло одной атаковать пехотные ряды.
Положение стрелков Кемпбелла было ужасным: русские медленно, но верно перемалывали ряды шотландцев, и их разгром был вопросом времени. Сам лорд Раглан, воздавая должное храбрости и мужеству шотландцев, сказал, что врага от победы отделяла только тонкая красная линия. Это выражение навсегда вошло в военную историю как обозначение положения крайней напряженности.
Своей стойкостью и упорством шотландцы выиграли время, дождавшись подхода бригады тяжелой кавалерии генерала Скарлетта, что серьезно изменило расстановку сил. Сражаться одновременно со стрелками и тяжелой кавалерией гусары не могли, и потому генерал Рыжов приказал им отступать. Грамотно исполнив приказ, гусары не только смогли оторваться от врага, но и нанесли драгунам Скарлетта небольшой урон.
Отступая под натиском врага, Рыжов искусно заманил врага между двумя захваченными редутами, на которых русские уже начали разворачивать захваченные орудия. Как только увлекшиеся преследованием британские драгуны приблизились к ним, раздался залп картечи и пуль, и, потеряв убитыми и ранеными несколько десятков человек, англичане были вынуждены ретироваться.
Казалось, что сражение закончилось, однако Балаклаве суждено было прославиться в этот день не только «тонкой красной линией», но и «долиной смерти», и все благодаря лорду Раглану.
Прибыв к месту сражения вместе с генералом Канробером и полком конных егерей, лорд Раглан испытывал страстное желание восстановить перед союзниками пошатнувшийся авторитет британского оружия и в выборе средств не знал меры.
Заметив в подзорную трубу, что русские из захваченных редутов принялись вывозить трофейные орудия, Раглан обратился к Канроберу с предложением напасть на врага и отбить пушки.
– Зачем же нам идти на русских? – удивился генерал. – У нас отличная позиция. Пусть они нас атакуют, и тогда мы полностью рассчитаемся за понесенные сегодня вами потери.
Канробер говорил как истинный военный, полностью понимавший все безумие лобовой атаки на полностью простреливаемом месте. Однако Раглан, получивший чин фельдмаршала не столько за боевые заслуги, сколько за благородство происхождения, считал совершенно иначе. Поэтому он молча подозвал к себе генерала Эйри и холодным, не терпящим возражения тоном продиктовал ему несколько строк. Когда командующий английской кавалерией, дивизионный генерал лорд Лекэн ознакомился с новым приказом Раглана, у него на голове зашевелились волосы. «Лорд Раглан желает, чтобы кавалерия пошла во фронтовую атаку и воспрепятствовала неприятелю увезти наши орудия. Немедленно», – было написано на роковом листке.
Раз за разом читал Лекэн этот убийственный приказ, а затем холодно сказал адъютанту Раглана, капитану Нолэну, доставившему послание фельдмаршала:
– Передайте лорду Раглану, что его желание будет исполнено в точности и в срок, – после чего вызвал к себе командира легкой кавалерии, бригадного генерала Кардигана, которому и предстояло воплотить в жизнь причудливый каприз фельдмаршала.
– Позвольте заметить, сэр, что у русских батарея на равнине прямо перед нашим фронтом и батареи с ружейными стрелками по флангам. Как в таких условиях можно атаковать? – спросил Кардиган, ознакомившись с полученным приказом.
Лекэн ничуть не хуже своего подчиненного знал весь идиотизм этих нескольких строчек, написанных мелким ровным почерком писаря походной канцелярии, однако аристократические принципы британского генералитета взяли верх над рассудком и здравым смыслом. Он только пожал плечами и безапелляционно произнес:
– Тут нет выбора, генерал. Вам нужно только повиноваться.
В этом он был абсолютно прав. Ведь именно Кардигану, а не Лекэну предстояло идти в бой.
Поняв, какая ужасная участь ему выпала по воле главнокомандующего, Кардиган с холодным достоинством поклонился, и вскоре лучшие части британской кавалерии, истинная краса и гордость ее конного состава, устремились в свой последний бой.
Расположившись на возвышенности, лорд Раглан с огромным удовольствием наблюдал за великолепнейшим зрелищем того, как отборные британские кавалеристы в стройном порядке движутся на русские позиции.
Обнаружив наступление врага, русские не сделали ни одного преждевременного выстрела, терпеливо дожидаясь, пока легкая кавалерия Кардигана втянется между захваченными утром редутами и старыми позициями на Федюхинских горах. Только когда британские кавалеристы атаковали пехотинцев Одесского полка, с фронта и обоих флангов загрохотали пушки и ружья русских, каждый выстрел пули или картечи которых находил свою жертву.
Клубы пороха от выстрелов еще не успели рассеяться, а с фронта и со стороны Федюхинских высот на англичан уже обрушились два казачьих полка и шесть уланских эскадронов генерала Еропкина, спешивших продолжить начатое стрелками дело. Не прошло и нескольких минут жестокой схватки, как шедшие в атаку британцы были вынуждены обороняться. Бывшие в первых рядах самые храбрые и смелые офицеры бригады уже в впервые минуты боя были либо убиты, либо ранены, и потому британские кавалеристы не смогли оказать достойного сопротивления врагу. Только хладнокровие генерала Кардигана, его громкий голос и личный пример не позволили английскому строю полностью развалиться под напором казаков и уланов.
Положение британских кавалеристов резко ухудшилось, когда в дело вступили русские пехотинцы, оставившие занятые утром редуты. Чуть задержавшись, со штыками наперевес, они с такой яростью принялись атаковать англичан, что, не желая полного истребления своих людей, генерал Кардиган отдал приказ на отступление.
Зажатые с трех сторон, отбивая непрерывные атаки врага, оставляя павших товарищей под копытами казачьих коней, британцы начали медленно отходить, но только чудо могло помочь им благополучно вырваться из той смертельной ловушки, в которую они угодили по милости своего командующего. И оно произошло благодаря генералу Боске.
– Это не война! Это сумасшествие! – воскликнул эмоциональный француз, наблюдая в подзорную трубу, как русские пехотинцы избивали британцев, грозя им полным уничтожением.
Не дожидаясь приказа от Канробера, генерал двинул на помощь Кардигану два батальона французских егерей вместе с тремя эскадронами драгун – все, что имелось в его распоряжении на данный момент. Именно благодаря этой спасительной помощи англичанам удалось вырваться из русского капкана и прикрыть свой беспорядочный отход.
После того как страсти улеглись, британцы стали подсчитываться потери, и выяснилось, что свыше восьмисот представителей самых аристократических фамилий нашли свою смерть в долине между Федюхинскими горами и холмами поселения Кадыкой.
Когда британский посол в Константинополе лорд Рэдклиф сообщил о случившейся трагедии в Лондон, там разразился невообразимый скандал. Каким бы высоким ни было положение лорда Раглана, ему все же пришлось дать объяснение по поводу своих действий. И тут лорд выкрутился в истинной британской манере. Главным виновником всего случившегося стал капитан Нолэн, поскольку именно ему фельдмаршал передал приказ на словах, добавив при этом: «Если возможно». Дивизионный генерал Лекэн под присягой подтвердил, что этих слов он не слышал, а сам капитан Нолэн был убит, поскольку по своему личному желанию принял участие в этой злополучной атаке.
С тех пор у британской аристократии сражение при Балаклаве считается самым траурным днем и одновременно самым почетным сражением в Восточной войне, ибо выжившие кавалеристы с гордостью рассказывали своим высоким потомкам, как славно они сражались с ордами диких и ужасных казаков, которым так и не удалось сломить силу британских героев.
Удача под Балаклавой, героизм и стойкость Севастополя окрылили всю страну. Письма, полученные из Севастополя и Бахчисарая, в которых описывались военные действия, перечитывались и пересказывались многократно. По указанию императора некоторые из них печатались в столичных газетах и тем самым публично восхваляли деяния солдат и офицеров. Особенно было популярно письмо корнета Струева о том, как донские казаки по пятьдесят рублей продавали перекупщикам племенных рысаков, пойманных ими под Балаклавой и оставшихся после знаменитой атаки английской кавалерии. Столичная публика хорошо знала, что минимальная цена таких лошадей составляла шестьсот рублей.
Однако, как ни радостны были эти известия, Нахимов, возглавивший оборону города после смерти Корнилова, прекрасно понимал, что противник просто обязан предпринять штурм города до наступления морозов. Это подсказывал здравый смысл, это подтверждали данные разведки. Она доносила, что поток транспортных кораблей в Камышовую бухту, занятую французами, непрерывно нарастал, тогда как число кораблей, посетивших Балаклаву, резко сократилось.
Окончательно прояснить ситуацию удалось с помощью языка, которого привели «охотники» после трех ночей непрерывных поисков. Интендант первого ранга мсье Жюно, взятый возле офицерского нужника, был до смерти напуган действиями ночных гостей и потому рассказал все, что только знал. Выяснилось, что император Наполеон непрерывно шлет генералу Канроберу письма с требованиями до наступления холодов штурмовать Севастополь. Экспедиционный корпус оказался полностью неготовым к зимовке, организация которой ляжет тяжким бременем на французскую казну.
– И что же говорит генерал Канробер? – спросил интенданта Ардатов, в чьем присутствии проводился допрос.
– Не знаю, – честно признался Жюно. – С генералом по этому поводу мне общаться не пришлось. А вот господин Боске заявил, что война в представлении генералов, сидящих в Париже, совершенно отлична от той, что идет здесь.
– От чего больше страдает ваша армия? От голода, холода или наших пуль? – поинтересовался Ардатов.
– В первую очередь от болезней, господин генерал. С чумой наши лекари научились справляться, а вот дизентерия косит всех наповал. Все лазареты переполнены больными, число которых множится с каждым днем.
– Помогают ли вам местные татары?
– Да, господин генерал, помогают, но не в той мере, как нам бы того хотелось. Пригоняют баранов и коней, но слишком мало. Они запуганы каким-то русским генералом, который обещал их всех выселить за непослушание, – изливал душу Жюно.
– Видно, они не столь сильно запуганы, если помогают вам, – произнес Ардатов, делая пометку в своей записной книжке.
Как только подозрения о новом штурме подтвердились, Нахимов отправил Меншикову письмо с просьбой предпринять решительные действия, если не для разгрома противника, то для срыва его планов относительно Севастополя. С аналогичной просьбой к светлейшему князю обращался и граф Ардатов, полностью согласный с мнением Нахимова. Наконец и сам император, желая подтолкнуть светлейшего князя к действиям, прислал в его ставку нового начальника штаба полковника Попова. Николай лично выбрал этого человека из числа офицеров, подававших, по мнению императора, особые надежды. Перед отъездом в Крым он принял Попова и после обстоятельной беседы благословил на ратные подвиги, пожав полковнику руку.
Обласканный столь высоким вниманием, сразу по прибытии Попов предложил план наступления, который должен был заставить союзников снять осаду Севастополя. Его главной целью были англичане, чья общая численность составляла всего двадцать три тысячи человек и чей лагерь располагался далеко в стороне от лагеря французов. Кроме этого, британские силы были разделены на несколько отрядов, что позволяло разбить их по частям, используя численное превосходство русских войск.
План был очень неплох, и в случае его успеха, оставшись одни, французы были вынуждены думать больше об эвакуации, чем об осаде. После успеха под Балаклавой все русские генералы были уверены в успехе дела и рвались в бой. Все, кроме светлейшего князя. Появление возле себя Попова и его энергичные действия были восприняты Меншиковым как скрытая угроза благополучию его персоны, и потому светлейший сделал все, чтобы план «столичного выскочки» потерпел фиаско.
После недолгого раздумья командовать войсками князь поручил генералу от инфантерии Петру Андреевичу Данненбергу, от которого с легким сердцем избавился как Петербург, так и командующий Дунайской армией Горчаков, приславший генерала Меншикову вместе с двумя дивизиями подкрепления.
Сам Данненберг был человеком, который пунктуально выполняет полученное от начальства предписание и не проявляет инициативы, считая ее совершенно ненужной и вредной в военном деле. Будь в это время в Бахчисарае Ардатов, он, конечно, смог бы опротестовать решение князя назначить командующим операцией человека, благодаря нерешительности которого русские войска год назад проиграл битву при Ольтенице. Однако все это время Ардатов оставался в Севастополе, считая себя не вправе покинуть осажденный город. О назначении Данненберга он узнал только за день до наступления, когда прибывший в город Петр Андреевич вместо того, чтобы на месте изучить поле предстоящего сражения, стал усиленно наносить визиты севастопольскому начальству.
Нахимов был очень озабочен предстоящим сражением и предложил дать генералу провожатого, чтобы он смог осмотреть склоны Сапун-горы, где ему предстояло сражаться, но Данненберг отклонил предложение как совершенно ненужное.
Утром двадцать третьего октября отряд генерала Соймонова атаковал стоящие на Сапун-горе полки второй английской дивизии Ласи Эванса, которыми в этот день командовал генерал Пеннфазер. Густой туман позволил русским пехотным колоннам незаметно приблизиться к позициям англичан, но едва они стали подниматься вверх по крутому склону, как на них обрушился град вражеских пуль.
Долго, невыносимо долго шли русские солдаты плотным строем, теряя с каждым шагом вперед товарищей и не имея возможность ответить огнем на огонь. Все это время они могли только подбадривать себя криками и ждать той минуты, когда смогут сойтись с врагом в рукопашной схватке. Когда же этот момент настал, они с такой яростью набросились на врага, что передние ряды британской пехоты были сметены уже в первые минуты кровавой схватки.
Будь на месте англичан турки, они бы не выдержали подобного натиска и отступили, но вымуштрованные сержантской палкой сыны Альбиона стойко держали фронтальный удар русских. Завязалась яростная борьба не на жизнь, а на смерть, в которой ни одна из сторон не хотела уступать.
Не обладая численным превосходством над противником, занимавшим выгодную позицию, солдаты генерала Соймонова были вынуждены буквально прогрызать каждую из шеренг неприятеля, ведомые своим командиром. Не желая отсиживаться за спинами своих солдат, Соймонов находился в первых рядах атаки, постоянно подбадривая своих подчиненных. Золотые генеральские эполеты и громкие крики командира не могли не привлечь внимание вражеских стрелков. Одна пуля сбила с Соймонова треуголку, другая больно оцарапала его поднятую со шпагой руку. Смерть явственно заглядывала в лицо храбрецу, но у него не возникло и мысли отступить и поберечься. Перехватив шпагу другой рукой, русский генерал упорно вел своих солдат вперед несмотря ни на что.
– Вперед, братцы! Вперед! Не посрамим чести! – призывал Соймонов своих гренадеров, когда вражеская пуля насквозь пробила его грудь, и генерал рухнул замертво.
Стрелявший в Соймонова английский офицер очень надеялся, что смерть вождя внесет смятение в сознание русских солдат, но жестоко просчитался. Вместо плача и стенаний по погибшему командиру он услышал крики ярости и проклятия. Жаждущие мести солдаты в одно мгновение разметали стоящих перед ними англичан и подняли на штыки мистера Джона Буля. Схватка продолжилась, но после этого надежда одержать победу над «ужасными русскими дикарями» покинула сердца англичан.
Одновременно с этим со склонов Казачьей горы по рядам англичан ударили русские пушки. Их ядра и картечь попадали не только в шеренги йоркширцев, но даже долетали до их лагерных палаток.
Положение Пеннфазера резко ухудшилось, когда на помощь Соймонову со стороны Инкермана подошел отряд генерала Павлова. Сбив передовой заслон, он стал обходить йоркширцев с фланга, угрожая им полным разгромом, но те не дрогнули. Перестроившись в каре, они продолжали сражаться, несмотря на свои огромные потери от русских пуль, ядер и штыков. Противники были достойны друг друга.
Стремясь оказать помощь попавшим в трудное положение йоркширцам, генерал Джордж Каткарт, чьи войска располагались на соседней вершине, самовольно оставил свою позицию и с четырьмя ротами двинулся вниз. Однако подобной поспешностью генерал только навредил делу. Не успели его солдаты одолеть и половины пути, как подверглись ударам двух батальонов Якутского полка и были полностью разгромлены. Погибли почти все, включая генерала Каткарта, павшего вместе со своим адъютантом Чарльзом Сеймуром, сыном британского посла в Петербурге.
Видя всю трагичность положения своих солдат, Пеннфазер бросил в бой свой последний резерв, две роты корнуэльцев из четвертой дивизии. Их прибытие смогло несколько приостановить натиск русских отрядов, но только на время. Им на помощь пришли егеря, которые, пользуясь густыми кустами Сапун-горы, приблизились к противнику и принялись опустошать их ряды своим метким огнем. В свою очередь, подошедшие корнуэльцы принялись обстреливать Казачьи горы, стремясь принудить к молчанию сильно досаждавшие им русские пушки.
От убийственного огня английских штуцеров русским артиллеристам приходилось постоянно менять орудийную прислугу, но несмотря на это они продолжали храбро сражаться с врагом. Раненые по нескольку раз, пушкари не покинули поле боя, внося свою лепту в счет общей победы.
Солнце уже высоко стояло над истерзанной и окровавленной крымской землей, когда произошел перелом в сражении. Не выдержав натиска русской пехоты, британцы дрогнули и, оставив верхушку холма, стали отступать, подгоняемые торжествующими криками русских солдат.
Медленно, устилая землю телами своих товарищей, британские солдаты отошли с Сапун-горы к палаткам йоркширцев, находившихся в передовом лагере. Отступавший вместе со своими солдатами генерал Пеннфазер полагал, что на этом рубеже он сможет остановить наступление русских, но его надежды быстро улетучились. Русский каток быстро смял жидкий лагерный заслон, сбросил в овраг прикрывавшие лагерь пушки и устремился к ставке лорда Раглана.
Стоя в окружении своей свиты и наблюдая за беспорядочным отступлением своих войск, лорд Раглан, отбросив привычную сдержанность, воскликнул:
– Все пропало! Мы в ж…!
И он был недалек от истины.
Посланный лордом к генералу Канроберу гонец не успевал привести помощь из главного лагеря французов, но она все же неожиданно пришла. Стоявший под Балаклавой генерал Боске, видевший бедственное положение британского маршала, сам, не дожидаясь призывов о помощи, отправил Раглану два батальона французской пехоты. Это был довольно смелый и решительный шаг со стороны француза, если учесть, что он сам подвергался непрерывным наскокам легкой кавалерии Липранди, проводившей отвлекающие маневры.
Французские батальоны прибыли на поле боя как нельзя вовремя. Подобно прочному цементу они сковали отступавших в беспорядке англичан, но всем было ясно, что это только временное явление. Они остановили продвижение русской пехоты, но были не в силах заставить ее отступить. Судьба английской армии вновь заколебалась на шатких весах Фортуны, и тут британцам вновь пришла помощь в лице Петра Андреевича Данненберга.
Потеснив врага с Сапун-горы, генерал Павлов послал гонцов к Данненбергу с просьбой об отправке подкрепления ввиду сильных потерь. Однако Петр Андреевич упорно не желал двигать свои двенадцатитысячные резервы, ожидая, когда это сделает Петр Горчаков, стоявший со своим двадцатитысячным отрядом у Чоргуна. Приди подкрепление вовремя, и англичане были бы полностью разгромлены, выброшены из лагерей, и уже никакая французская помощь не смогла бы исправить положение дел. Зажатый с двух сторон, неприятель был бы вынужден снять осаду Севастополя и приступить к эвакуации своих войск.
Однако момент был бездарно упущен. Пока господа генералы продолжали ожидать действий друг друга, за спиной англичан появились густые толпы французских солдат, бегущих спасать положение. Для этого Канробер бросил вперед шесть бригад, появление которых на поле битвы предопределило ее исход.
Напрасно русские солдаты оглядывались назад в ожидании долгожданной подмоги. Данненберг упорно молчал, и только когда французские стрелки и подтянутая артиллерия стали опустошать и без того сильно потрепанные ряды Якутского, Охотского и Селигерского полков, пришел приказ отступить.
Одержав победу над англичанами, русские солдаты были готовы продолжить сражаться, даже несмотря на явный перевес неприятеля. Однако приказ к отступлению был получен, и под губительным огнем французской картечи они стали медленно отступать, оставляя врагу позиции, за которые было столь щедро заплачено русской кровью.
В столь губительном положении русские полки были просто обречены на огромные потери, прежде чем они достигли бы исходных рубежей. Но в этот момент со стороны Севастополя на французские позиции совершил вылазку генерал Тимофеев во главе Минского полка. Действие русских солдат было столь неожиданным и удачным, что для отражения их атаки Канробер был вынужден последовательно бросать четыре бригады своего резерва. Ценой больших потерь французы смогли остановить прорыв Тимофеева, солдаты которого после часа боев начали отходить к своим позициям. Увлекшись преследованием русских, французские части подошли к самым севастопольским кронверкам и сами попали под шрапнельный обстрел. Среди тех, кто погиб от огня русских артиллеристов, был генерал Лурмель, один из лучших полководцев французской армии.
Смелая вылазка генерала Тимофеева помогла героям Инкермана избежать серьезных потерь, так как часть стрелявших по ним пушек генерал Канробер был вынужден вернуть обратно для отражения атаки Минского полка.
Выполняя приказ генерала Данненберга, русские солдаты отступали, не обращая внимания на вражеские бомбы и ядра, то рвущиеся в центре обескровленных боем полков, то перелетавшие через их головы, то падавшие в стороне. Сохраняя строй, они шли, нисколько не ускоряя шаг, выказывая полное пренебрежение к ревущей вокруг них смерти. Как признавали сами англичане, отступление русских под Инкерманом было похоже на отступление раненого льва, бесстрашного и совершенно не сломленного неудачей. Так оценивали враги тех, кто был достоин победы, но утратил ее благодаря бездарности своих командиров – Данненберга, Горчакова и светлейшего князя Меншикова.
Русское наступление вызвало большие разногласия в стане Антанты. Хорошо понимая, что только чудо спасло в этот день англичан от полного разгрома, лорд Раглан стал требовать от генерала Канробера экстренных мер для предотвращения возможности нового наступления противника на расположение англичан.
Всегда сдержанный и несколько зажатый перед английским фельдмаршалом, генерал Канробер на этот раз дал волю своему гневу. Звенящим от негодования голосом он посоветовал британскому аристократу, который слышал орудийные выстрелы только один раз в жизни, под Ватерлоо, усиленно благодарить Бога, поскольку сегодня только он помог союзникам отбить нападение врага, помрачив разум их командиров. Так закончился этот день, который мог стать первым шагом к снятию осады Севастополя.

Глава V
Зима в Петербурге

Тихо и неторопливо горело пламя камина в петергофском кабинете императора Николая Павловича. Живительное тепло, идущее от мирно потрескивающих сосновых поленьев, щедро согревало царского гостя, который вошел сюда минуту назад, оставив за порогом промозглую декабрьскую стужу и холод. В этом году снега на землю легли очень рано, основательно укутав белым покрывалом великолепный каскад петергофских фонтанов, прекрасные очертания которого хорошо были видны из просторных окон дворца.
Государь с радостью и плохо скрываемым нетерпением смотрел на своего дорогого гостя, прибытия которого он ожидал в своей загородной резиденции вот уже целую неделю. Император специально выбрал местом встречи с Ардатовым Петергоф. Здесь, вдали от столицы, постоянно гудящей тревожными пересудами, и назойливой суеты придворного окружения, Николай хотел обсудить с графом последние события в Крыму, которые сильно истрепали ему нервы за последний месяц.
– Знатный морозец, государь, ох и знатный! – говорил Ардатов, удобно пристраиваясь в просторном кресле возле камина и подставляя свои руки и ноги живительному теплу. – Отвык я, однако, от такого холода, сидя в Севастополе.
– Как там? – спросил Николай, и напряженный голос моментально выдал внутреннее состояние императора.
– Держимся, государь. Назло врагам, на радость тебе и всему русскому народу, – бодро ответил Ардатов, стараясь своими словами снять с плеч своего собеседника хотя бы часть того груза, что огромным Монбланом висел на царских плечах.
– Не будет ли нового штурма Севастополя, Мишель? Не рискнет ли Канробер напасть на город в канун наступления зимы? – с тревогой спросил гостя Николай.
– Нет, государь, – уверенно заявил граф. – После того ураганного шторма, что случился у нас в ноябре, господам союзникам еще долго придется зубы свои собирать. Представляешь, как раз накануне к союзникам из Стамбула пришло много транспортов с различным провиантом, теплой одеждой, порохом и тяжелой артиллерией! По данным, полученным от пленных, господа лягушатники к новому штурму готовились. И вот все это несметное добро за одну ночь на дно пошло. Так что не до штурма им теперь, государь.
Ардатов замолчал, и в памяти его немедленно возникла незабываемая картина следующего после шторма дня. Тогда серая поверхность моря была густо усеяна обломками погибших вражеских кораблей вперемешку с телами погибших моряков.
– Старожилы говорят, что такие шторма раз в сто лет бывают, и я с ними полностью согласен. Видел бы ты только, сколько вражеских кораблей на берег выкинуло, любо-дорого смотреть! Особенно на такую махину, как стодвадцатипушечный линкор «Вальми». Морские волны эту махину в мгновение ока с якорных цепей сорвали и как щепку на берег вышвырнули. Так французы были вынуждены в спешке его спалить со всем находившимся на нем добром, чтобы только корабль нам не достался.
– Так значит, не будет штурма? – пытливо уточнил император.
– В ближайшие три месяца точно не будет. Не до этого сейчас господам союзникам, государь, ты уж мне поверь. Сейчас у них только одна забота – как зиму провести, чтобы при этом половину войска от холода и голода не потерять, – твердо сказал граф и, видя не проходящее сомнение в глазах собеседника, досадливо воскликнул: – Жаль, ох как жаль, государь, что не догадался я захватить с собой ни одного пленного французика, добытого нашими охотниками! Они бы тебе красочно порассказали в числах и лицах о том, как они трясутся от постоянного холода в своих парусиновых палатках. Как живут часто впроголодь и как болезни их косят лучше наших ядер и пуль. Как ругают они по-тихому, начиная от солдат и кончая офицерами, по своей французской матушке императора Бонапарта, пригнавшего их под Севастополь. Много бы чего интересного они тебе смогли рассказать, эти французики. Жаль, не привез!
В сердцах Ардатов даже отодвинулся от горящего камина и в одночасье стал похож на нахохлившегося от обиды воробья.
– Ты не думай, Мишель, что я сомневаюсь в твоих словах. Просто мне очень важно знать это точно. Ведь говорили мне мои советники, что француз двадцати тысяч не соберет, а он сто собрал, да сто еще приготовил. А в парижских салонах гуляет усиленная молва о полумиллионе человек, которых Наполеон готов поставить под ружье. Говорили, никогда он не сможет их к нам быстро перебросить, а он все же перебросил и Севастополь в осаде держит. Говорили, разобьем в пух и прах, шапками французов закидаем, а пока они сами нас колотят! – воскликнул Николай, и из-за того тона, каким были сказаны этим слова, графу стало понятно, сколь сильный груз ответственности давит на его государя за неудачное течение войны.
– Да какие полмиллиона солдат?! Ты сам здраво посуди, государь! – негодующе воскликнул Ардатов. – Сам великий Наполеон к нам в двенадцатом году смог привести всего семьсот тысяч солдат. Так ему для этого дела всю Европу под метелку пришлось выметать. Кроме собственных французов, он под свои знамена и батавцев с бельгийцами, итальянцев с саксонцами, вестфальцев с поляками, иллирийцев с пруссаками и еще черт знает кого ради этой численности собрал. Пальцев на руке не хватит, чтобы их всех поименно перечислять! А нынешний император Бонапарт против нас только сто тысяч человек выставил, да и то вкупе с англичанами. И дай им бог, чтобы на будущий год они столько же смогли под Севастополь отправить в целости и сохранности. Ну не будет у них полмиллиона штыков, государь!
Михаил Павлович говорил с жаром, и император чувствовал в его словах правоту знающего человека, но опасение быть вновь обманутым сковало уста Николая. Ардатов видел это и продолжал энергично растапливать лед сомнения и тревог.
– Англичане больше того, что уже дали Бонапарту сейчас, дать не смогут. Не сильно любят господа бритты сами воевать. Все больше норовят чужими руками жар загребать. Вот и в этой войне их главный упор на французов был сделан. Только благодаря Канроберу они под Балаклавой и Инкерманом конфуза избежали. А что касаемо самих французов, то говорю тебе со всей ответственностью: самые лучшие их вояки были задействованы против нас в самом начале. А тех, кого император Бонапарт на подмогу прислал – это пушечное мясо. Сам видел, сам знаю. Из всех из них самые стойкие солдаты – это алжирские зуавы. Ох и сильно дерутся, черти! Сами черные, зубы белые, а проворные – спасу нет! Так и норовят тебя на штык насадить.
– Ты что же, в рукопашных боях участвовал или в ночные вылазки ходил? – с изумлением спросил встревоженный Николай.
– Ну что ты, государь! – сразу дал задний ход Ардатов. – Это я со слов молодцов генерала Тимофеева рассказываю.
Граф очень не хотел, чтобы Николай знал о его непосредственном участии в вылазке из Севастополя во время сражения при Инкермане. Государь категорически запретил Михаилу Павловичу находиться в передних рядах пехоты, но граф ослушался его. Да и как было не ослушаться, если стоял вопрос жизни и смерти бившихся с врагом полков!
– Так что если мы их нынешнюю армию в Крыму переколотим, то господа союзники не скоро свою вторую соберут, – продолжал гнуть свою линию Ардатов.
– Пока только они нас колотят! – горестно констатировал Николай.
– Неправда твоя, государь! – решительно возразил ему Михаил Павлович. – И мы их бьем, да еще как бьем! Не знаю, как было на Альме, а то, что творилось под Балаклавой и Инкерманом, я своими глазами видел. И потому внукам своим расскажу и прикажу запомнить на вечные времена о том, как гордые англичане удирали от русских солдат. И если бы крымскими войсками командовал Паскевич, то Севастополь сейчас был бы наверняка свободен от осады. И уж точно не у тебя бы голова болела, а у императора Бонапарта и лорда Пальмерстона, с королевой Викторией в придачу.
После этих слов в просторном кабинете повисла звенящая тишина, и было отчетливо слышно, как под пальцами императора затрещала обивка подлокотника кресла, в котором он сидел.
Не отрывая завороженного взгляда от огня, Николай неподвижно застыл, подобно легендарному сфинксу, а затем, приняв для себя мучительное решение, твердо произнес:
– Даю тебе слово, Мишель, что до конца года я решу вопрос о новом командующем Крымской армией. Но сможет ли это исправить положение? Смогут ли наши солдаты достойно противостоять солдатам противника, которые поголовно вооружены штуцерами, чей огонь приносит нам ужасные потери?
– Смогут, государь. Наши солдаты все смогут, если только выказывать им свою любовь и не держать их на голодном пайке, а в полной мере снабжать порохом, сухарями, да теплыми шинелями и сапогами. Ты уж извини меня, что говорю тебе об этом сейчас, но накипело. – Ардатов с силой стукнул кулаком в свою грудь. – Воруют господа интенданты безбожно, и говорю это не просто с чужих слов. Перед самым отъездом обратились ко мне солдаты гарнизона с жалобами на своих интендантов. Проверил я их слова, и такое вскрылось, что чуть было не повесил я из этих воров при всем честном народе! Удержался, конечно, но, пользуясь особыми полномочиями, данными тобой, в тот же день заковал их в кандалы и отправил в Сибирь на десять лет, с воровской литерой. Так что ты уж не взыщи, но покарал я казнокрадов по законам военного времени, никак нельзя было по-другому сделать! Иначе в глазах гарнизона был бы я таким же прохвостом, как и они. Да, когда ехал обратно, проверяя дороги наши, некоторых губернаторов и их помощников примучил порядком, говорю тебе как на духу, государь.
– Был бы толк, Мишель! Ведь и до нас воровали, и после нас будут, – смиренно произнес Николай.
– Ты удивишься, государь, но, как ни странно, толк у меня был. Объявил я на следующий день после суда, что лично буду пробовать пищу из солдатского котла, и через день поехал исполнять сказанное. И что самое интересное, пища солдатская оказалась ничуть не хуже, чем из моего котла, и до самого отъезда интенданты адъютанта моего мучили расспросами, куда же еще его превосходительство сегодня поедет!
Густой раскатистый смех наполнил стены кабинета гулким эхом, перекатываясь от одной стены к другой, разгоняя нависшую над собеседниками напряженность.
– А что касается штуцеров, то не так страшен черт, как его малюют. Они, конечно, бьют гораздо дальше наших ружей, тут спору нет. Да вот только толк от их стрельбы – расстояние до трехсот шагов, а там как бог на душу положит. Разве не так? – хитро спросил Ардатов.
И царь был вынужден с ним согласиться, вспомнив двухгодичное соревнование снайперов на императорский приз. Лучшие стрелки с большим трудом поражали цели, выставленные за триста шагов.
– Но ведь наши ружья бьют только на сто шагов против их трехсот, а это большое преимущество, особенно против нашей артиллерии. Ты же сам мне писал, что орудийную прислугу подчистую выбивают.
– Что верно, то верно. Но против всякого яда есть противоядие, – многозначительно произнес собеседник.
– Говори, Мишель, не томи!
– Денег оно стоит хороших, государь, – как бы оправдываясь перед царем, лукаво произнес Михаил Павлович.
– Да будут тебе деньги, дело говори! – выкрикнул Николай страстно желавший иметь у себя противоядие от ненавистных ему штуцеров.
– Есть в Германии один оружейник, Иоганн Дрейзе. Изобрел он винтовку нового образца, против которой штуцер – как дитя малое. Вот только, как это часто бывает с гениями, в Германии ему никто не верит, и денег господину оружейнику никто не дает. Другой бы побежал по соседям деньги просить, а этот немец гордый оказался. Только фатерлянду, говорит, свой патент продам и более никому другому.
Мне об этом оружейном гении мой старый берлинский знакомый отписал, Дмитрий Плетнев. Я все внимательно изучил и твердо убежден: очень еще покажет себя эта германская винтовочка, ой покажет! И, пока не поздно, думаю, следует заказать у этого изобретателя для наших нужд тысячу-другую. Немец хоть патент не продает, но от таких больших денег он точно не откажется. К тому же мировую известность получит от нашего заказа. Если деньги ему сейчас переслать, то, учитывая немецкую педантичность и мастерство, к будущему лету половину точно получим.
– Опомнись, Мишель! Да что твоя тысяча сделает против двадцати тысяч английских штуцеров! – воскликнул Николай. – Пойми, мне денег не жалко, мне результат нужен.
– Будет тебе результат, да еще какой. А если я тебя подведу, то, Богом клянусь, верну тебе потраченные тобой деньги все до копейки, государь. Только деньги нужны сейчас. Время не ждет.
В облике Ардатова было столько страсти и убежденности, что Николай не смог ему отказать и, разведя руками, смиренно сказал:
– Ну, раз время не ждет и очень надо…
– Надо, ох как надо, государь! У меня тут уже все нужные бумаги припасены. Подпиши. И завтра же в Берлин, с фельдъегерем.
Царь с изумлением смотрел на то, как проворно вытаскивал Ардатов из кожаного портфеля белые листы бумаги договора, и, не глядя на довольно круглую сумму, без колебания поставил на них свою подпись.
– Ну и проворен ты, брат, однако! – с удивлением произнес император, оценивая деятельность графа.
– Сторицей окупятся нам эти винтовки, государь, ты уж не сомневайся! – заверил его собеседник и хитро посмотрел на Николая. – Ну, раз пошла такая масть, то не грех и еще об одном разорительном для казны деле поговорить.
– Ну, излагай, – милостиво произнес царь. – Вижу, что не для себя просишь, а для дела. Что еще задумал, хитрец?
– Знаешь, какая жаба давила меня в Севастополе, когда наблюдал, как неприятельские корабли спокойно подкрепление из Константинополя подвозят? Просто жуть! Все свое жалование за десять лет вперед был готов отдать за один только пароходик, вооруженный парой пушек. Мы бы там таких дел натворили… – мечтательно сказал Ардатов.
– Да, – согласился с ним царь, – вот только где их взять? Ведь все, что были в Севастополе, ты в брандеры превратил, а новых пароходов ждать нам скоро не придется.
– А вот тут, батюшка царь, ты ошибаешься. Есть в нашем государстве пароходы, надо только знать, где их взять, – лукаво произнес Ардатов.
– Ну, и где же они? В Петербурге всего только два.
– Зато на Волге их никак не менее шестнадцати будет. Тамошние купчишки очень предприимчивый народец. Сейчас они большей своей частью в Самаре и Нижнем Новгороде находятся. А вот если их по весне через Царицынский волок на Дон переправить да в Керчи вооружить… Вот было бы дело так дело!
– Ты уже, наверное, и бумагу приготовил? – хитро спросил Николай, быстро оценив смелость предложенного графом хода.
– Как же в таком деле без бумаги, государь? Готова. Только твоей резолюции ждет.
Ардатов вновь полез в портфель и извлек из него белые гербовые листы бумаги, которые через минуту уже были украшены царским автографом. Граф аккуратно их упрятал в кожаное чрево, а затем непринужденно произнес:
– Ну, раз самые главные дела сделаны, может, и чайку попить? Самовар у вас в Петергофе, чай, найдется?
Самовар, конечно же, нашелся. Николай, зная о пристрастии Ардатова к чаю, приказал дежурному адъютанту приготовить его сразу по прибытии гостя. Не прошло и пяти минут, как, сияя своими начищенными боками, он был установлен на чайном столе вместе с подносом со сладостями.
– Не перестаешь ты меня изумлять, Мишель, – сказал Николай, взяв в руки тонкую фарфоровую чашку с ароматным напитком, украшенную золотым императорским вензелем поверх синей эмали. – Лучшие европейские армии стоят под Севастополем, их штурм может быть в любой час, а ты так спокоен за положение дел в Крыму и с завидной уверенностью строишь новые обширные планы на будущее! Непостижимо!
– Пока в Севастополе Нахимов с Истоминым, за город я полностью спокоен. Будет штурм, так, пока жив Павел Степанович, Севастополь будет в наших руках, не сомневайся в этом, государь, – авторитетно произнес Ардатов, и от этих слов у его собеседника потеплело на душе. – Но не слишком ли ты много, царь-батюшка, уделяешь внимания Севастополю, считая его главным местом этой вой ны? Ведь даже если он падет, не приведи Господи, то это никак не может означать полную победу неприятеля в войне. Ставя значение Севастополя столь высоко, ты тем самым сильно играешь на руку противнику, которому только и нужна быстрая победа. С помощью ее они постараются навязать нам мир на выгодных для себя условиях. А этого никак нельзя допустить.
Ардатов отставил в сторону недопитую чашку чая и стал энергично излагать Николаю свое видение положения дел.
– Вспомни, когда пала Москва, твой царственный брат не признал победу Наполеона, и на его предложение заключить мир гордо ответил, что воевать мы только начали. И что в итоге? Бонапарт, лучший в мире полководец, не добившись для себя мира, без боя оставил Москву и позорно бежал из России. Так и сейчас. Падение Севастополя и даже оставление нами Крыма не должны означать окончания войны. Наши силы огромны, а французы и англичане, по моему глубокому убеждению, не способны к длительному ведению войны.
– Не знаю, Мишель. Возможно, ты и прав, но вот только после наших неудач в это с большим трудом верится, – произнес император, и Ардатов тут же возразил ему:
– Да, дела наши в Крыму не столь хороши, как того хотелось, но в целом не так уж и плохи. Давай посмотрим под другим углом, в более широких масштабах. – Михаил Павлович наклонился вперед и стал загибать пальцы. – Вот смотри. Тот великий флот, которым так гордятся лорд Пальмерстон и британская королева Виктория, по большому счету потерпел фиаско. На Балтике их победа ограничилась одними нашими военными укреплениями на Аландских островах, и только. На Черном море при всей своей мощи они не смогли принудить Севастополь к капитуляции, а из-за атаки брандеров потеряли два винтовых корвета. На Кавказе имам Шамиль, на которого британцы возлагали столько много надежд и в которого вложили огромное количество денег, разбит и надежно заперт в Гунибе, а рвавшаяся ему на помощь армия Али-паши остановлена и отброшена за границу. Лучший турецкий полководец Омер-паша, со своей стопятидесятитысячной армией благополучно занявший Валахию и Молдавию после ухода оттуда австрийцев, по-прежнему страшится, как черт ладана, нашего возможного перехода через Дунай. Все это мелочи, скажешь ты, но из мелочей складывается общее целое.
Ардатов убедительно потряс загнутыми в кулак пальцами, и на лице императора появилась улыбка. Он не нашел ни одного контраргумента против доводов своего собеседника и очень обрадовался этому. Граф, у которого от эмоциональной речи высохло горло, быстро допил свой чай и, получив из рук императора новую порцию божественного напитка, откинулся на спинку кресла и продолжил беседу:
– Скажи, а как обстоят наши дела на дипломатическом поприще? Как развивается миссия Горчакова в Берлине у короля прусского?
– Пока большого прорыва в наших отношениях с пруссаками не намечается. К сожалению, немцы не торопятся заключить с нами тайный союз. Бисмарк, однако, очень обрадовался возможности вывести немецкие земли из-под влияния Вены, чтобы объединить их в одно целое, и развил в этом направлении энергичную деятельность. Молодой король Вильгельм полностью поддержал его объединительную инициативу, чем вызывает у австрийцев огромную нервозность. Вот такие новости доносит мне из Берлина Горчаков.
– Что ж, для начала и это неплохо. А как сардинцы?
– Тоже бузят, но не столь энергично, как канцлер Бисмарк. Как ты и говорил, идея единой Италии им очень понравилась. Не знаю, правда, что из этого будет. Уж больно, на мой взгляд, они сильно разные, эти пьемонцы, сицилийцы, неаполитанцы и римляне. – Николай замолчал, а затем осторожно продолжил: – Знаешь, Мишель, Нессельроде предлагает еще раз начать закулисные мирные переговоры с Парижем и, возможно, с Веной. Что ты об этом думаешь?
– Я по-прежнему отрицательно отношусь к любым переговорам как с австрийцами, так и с другими сторонами конфликта, особенно сейчас, государь. Европа всегда плохо нас слушала, а после наших нынешних неудач в Крыму вести какие-либо переговоры – это значит полностью расписаться в собственной слабости и неуверенности. Французы просто так из Крыма не уйдут. Император у них гонористый. Для поддержания своего права на престол ему позарез нужна победа. Да и лорд Пальмерстон ему не позволит просто так спустить это дело на тормозах. А что касается австрияков, то сейчас выступить им против нас не с руки, а при удачном завершении миссии Горчакова… тогда им точно будет не до нас. Вот когда будут победы, тогда и стоит засылать к ним наших дипломатов.
– Да, ты прав, с битыми разговаривают свысока, – подытожил император.
– Зато за одного битого двух небитых дают. – Ардатов решительно встал и, облокотившись на спинку кресла, с интересом спросил императора: – Может, пора поговорить о планах новой летней кампании?
– Что же, ты прав, Мишель. Для одержания победы нужно действовать, а не сидеть и посыпать голову пеплом прошлых неудач. Намерения и силы врага мы выяснили, согласно твоему мнению, худо-бедно по зубам им дали, теперь, значит, наш черед идти в наступление, которое является ключом к успеху, как говорит твой любимый Клаузевиц. – Николай быстро поднялся из кресла и вместе с собеседником направился к специальному столу, на котором была разложена карта Российской империи. – Скажи, каково твое мнение относительно боевых действий на Балтике в будущем году? Придет ли адмирал Непир к нам в гости будущим летом или нет? – спросил император, которого, как и всех петербуржцев, очень тревожила возможность нападения на столицу вражеского флота.
– Всенепременно придет. В этом можешь не сомневаться, государь. Так и объяви почтенным жителям столицы: «Ждите дорогих гостей», – лукаво ответил Ардатов, прекрасно понимая, откуда дует ветер. – После всего того, что Непир наговорил и наобещал лондонским газетам и лорду Пальмерстону лично, британская эскадра просто обязана разгромить Кронштадт и сжечь половину Петербурга.
Николай осуждающе покачал головой в ответ на шутку своего друга, и тот, отбросив легковесный тон, заговорил серьезно:
– Удар по Кронштадту – это для британцев дело чести. Тут двух мнений быть не может, однако при всей задиристости и наглости английского адмирала у его эскадры есть существенный минус. Все лучшие британские корабли сейчас в Черном море, и вряд ли Лондон сможет послать вторую «непобедимую армаду» к берегам Невы. Конечно, можно предположить, что союзники рискнут перебросить часть своих кораблей на Балтику, но это существенно ослабит их положение под Севастополем, что будет только нам на руку. Тогда мы без особого труда сможем не только ударить своим пароходным отрядом по транспортам противника, но и при хорошем раскладе можно попытаться закрыть проход через Босфор, хотя бы на время. – Ардатов наклонился над расстеленной картой и, окинув ее совершенно новым взглядом, азартно произнес: – Знаешь, государь, а я был бы чертовски рад, если бы господа европейцы поступили именно так! Тогда бы мы одним своим парусным флотом могли выиграть всю войну.
– Не впадай в авантюры, Мишель, – тревожно одернул друга император. – Британский флот – самый лучший флот в мире, а вкупе с французскими кораблями он действительно представляет собой Непобедимую армаду. С горечью в душе говорю тебе эти слова, но я не до конца уверен в твердости нашего балтийского флота и морских крепостей против кораблей противника. И потому считаю твое пожелание легкомысленным.
Михаил Павлович нисколько не обиделся на столь суровую оценку своих слов императором, однако совершенно не собирался отказываться от них.
– Знаю я эти британские корабли. Сам видел в действии и могу с уверенностью сказать, что наши морские крепости им не по зубам. Как говорил мой денщик, «пыху много, а тяму нет». Вот увидишь, придут по шерсть, а уйдут стрижеными. Ну, а если тебя так сомнения терзают, могу предложить тебе хорошее средство против кораблей адмирала Непира. Мины господина Якоби – прекрасная штука против любого корабля, будь он хоть парусник, хоть винтовой корабль. Основательно корпуса рвет. Французская конница в Евпатории вся на дно пошла только благодаря ним. Жаль, что тогда их у нас под рукой мало было, а то, глядишь, и высадки никакой бы и не было после атаки моих брандеров. Зато здесь у вас в Петербурге их в достаточном количестве. Завалите основательно этими минами подступы к Кронштадту и ждите гостей. Многие из них смерть здесь свою найдут.
– Твоими бы устами да мед пить, – скептически фыркнул Николай в ответ на оптимизм своего собеседника.
– Поживем – увидим, – произнес Ардатов, оставив за собой последнее слово в этом споре. – Ты лучше скажи, государь, как поживает наш подложный проект «Индийский поход»?
– Почему это он подложный? – обиделся царь. – Самый что ни на есть настоящий, в плоти и крови. Я сразу после нашего разговора вызвал к себе из Оренбурга генерала Перовского и приказал готовить большой поход на юг. Пришлось, правда, посвятить его в истинную сущность проекта, но это оказалось только к лучшему. Генерал Перовский сразу высказал дельную мысль. Зачем, говорит, попусту воду в ступе толочь. Напугать англичан напугаем, и войско соберем, и казаков. А что, если под это дело нам еще глубже в Азию продвинуться? Подходы к Хиве и Бухаре разведать.
Как-никак Ак-Мечеть взяли, на Сырдарье закрепились, теперь можно вверх по реке идти. И нам польза, и шуму много будет. Англичане сразу поверят, что мы к Индии, их главному бриллианту в венце королевы Виктории подбираемся.
– Да, лихо закрутил! Не ожидал, – честно признался Ардатов, совсем не предполагавший, что его идея примет такой полномасштабный оборот. – Дай бог ему удачи в этом важном деле! – от чистого сердца пожелал успеха Михаил Павлович генералу Перовскому.
– Выгорит, у него обязательно выгорит, – убежденно произнес Николай. – Перовский настоящий генерал. Он сто раз отмерит, один отрежет и обязательно победу одержит.
– М-да, – мечтательно протянул Михаил Павлович. – Вот бы его к нам, вместо господ Данненберга или Петра Горчакова. Глядишь, тогда и все задумки у светлейшего князя стали бы исполняться так, как надо, а не как бог на душу положит. Тогда бы и англичан под Инкерманом разбили и осаду сняли.
Воспользовавшись случаем, господин граф вновь вернул разговор к проблемам вокруг Севастополя. Используя промахи Меншикова и Горчакова, он намеревался свести старые счеты с людьми, которые в свое время попортили ему много крови. Михаил Павлович отнюдь не был ангелом в белых одеждах и хорошо помнил все серьезные обиды, когда-то ему нанесенные в жизни. Его любимая поговорка была: «Кто старое помянет, тому глаз вон. А кто забудет, тому оба». Именно этим устоем Ардатов всегда руководствовался в своей придворной жизни. Меншикова, Данненберга и Петра Горчакова ему было совершенно не жаль.
– Злой ты, Мишель, стал в своем Севастополе, – с укоризной сказал царь. – Я с тобой радостью делюсь, а ты мне соль на раны сыпешь.
– То не соль, то правда, государь, хоть и горькая. Я этим господам до конца своей жизни того дня не забуду.
От этих слов император передернул плечами и насупился. Неудача под Инкерманом очень сильно взбудоражила столичное общество. Если Альма была расценена как временная неудача, то после Инкермана Петербург широкой волной накрыли пораженческие настроения. Число веривших в победу над противником сильно сократилось, и в светских салонах стало очень модным критиковать действия русских войск под Севастополем. Император крайне болезненно реагировал на это, считая себя главным виновником этих неудач, поскольку вручил руководство войсками, по мнению столичного бомонда, не тому полководцу. Ардатов хорошо знал об этом из писем императрицы и потому действовал наверняка.
– Хорошо, Мишель, уберу я их из Крыма, но кого же прикажешь мне вместо них ставить? Кого, кроме Паскевича? Назови мне имя. А может, сам хочешь покомандовать? – холодно спросил Николай.
– Да ставь кого хочешь, государь. Хоть Дмитрия Горчакова – командующего Дунайской армией. Тут все дело в отцах-генералах, я об этом тебе уже давно говорил. И потому, думаю, что пора мне, как твоему полномочному представителю, перебираться в Бахчисарай, в ставку. Там от меня гораздо больше пользы будет, чем в Севастополе.
– Ты это серьезно? – удивился царь.
– Серьезней не бывает, государь. За Севастополь нынче я полностью спокоен, а сидя в осаде войну не выиграешь. Бить надо господ союзников, и если посчастливится, то и сбросить в Черное море. А для того, чтобы отцы-генералы быстрей шевелились, толкач хороший нужен. Вот я и стану для тебя тем толкачом. И попутно буду искать молодых и толковых, которых с твоего благословения, буду продвигать и защищать. Очень войскам нужна молодая кровь. – Видя, что при упоминании о молодой крови собеседник загрустил, Ардатов немедленно пустил в ход давно припасенный аргумент: – Вот, кстати, присланный тобой полковник Попов – наглядный пример. Едва приехал в штаб армии, как тут же сподвиг светлейшего князя на действия. План разгрома англичан под Инкерманом – это его рук дело. Толково был составлен. Я тогда уж, грешным делом, обрадовался, подумал, что ему светлейший князь и поручит исполнение операции, да ошибся. Чином своим Попов для него не вышел. Зато после неудачи мигом его к нам в Севастополь сослал на смешную должность. Ты не возражаешь, государь, если я его с собой в Бахчисарай возьму?
– Делай так, как сочтешь нужным, – радостно сказал император, обрадовавшись, что его личный выбор с полковником Поповым оказался верным.
Михаил Павлович тем временем посмотрел на карту и, выразительно щелкнув по ней карандашом, молвил:
– Ну что же! В этом году отстояли Севастополь, на следующий год надобно и Крым от неприятеля очищать. Как ты думаешь, государь?
– Самая пора. С чего думаешь начинать?
– Конечно, с разгрома англичан, государь. Их вдвое меньше, чем французов. И стоят они по-прежнему особняком от лагеря Канробера, так что будем исправлять ошибки Инкермана.
– Не думаю, что они не извлекли урока из этого сражения и не укрепили высоты на подступах к своему лагерю, – сказал император, и Ардатов с ним согласился.
– Конечно, неверно считать лорда Раглана глупее себя, при всех его реальных недостатках. Инкерманские высоты они начали укреплять сразу после боя, опасаясь нашего нового наступления. Ну да не беда. Всех гор и тропок они все равно не смогут полностью перекрыть. Думаю, твой Попов, государь, где-нибудь щелочку да и отыщет. А не отыщет, так я помогу. – Ардатов легко коснулся карандашом на карте Балаклавы и сделал решительное движение рукой, как будто стирал засевших там англичан. – Разобьем, значит, британцев, а там и за самих французов возьмемся.
– Осилите? Не думаешь, что Наполеон еще одну сотню пришлет?
– Ну, если подкрепление нам будет, то непременно осилим, государь. А то с сорока тысячами гарнизона трудновато будет им противостоять следующим летом.
– Будет тебе подкрепление, – твердо заверил собеседника император, и тот благодарно кивнул головой.
– Собственно говоря, я бы не столько пытался их разгромить и полностью уничтожить, сколько запереть в лагере и держать в долгой блокаде. Тогда бы от них особого вреда не было, да и у господ дипломатов будет куда больше предметов для переговоров и взаимного торга. Вспомни, как фельдмаршал Кутузов удачно держал в блокаде турецкую армию под Рущуком. Глядишь, и у нас с Бонапартом подобная картина получилась бы.
– Помоги тебе Бог в этом трудном деле, Мишель, – сказал император и истово перекрестился. Однако прагматичный Михаил Павлович смотрел на это дело несколько иначе.
– Бог-то он Бог, да вот бы кто помог, а то в одиночку, знаешь, царь-батюшка, трудновато.
– О чем ты говоришь? – удивился Николай.
– Да про Кавказ я толкую, государь, – пояснил граф. – Ведь кроме Крыма и там нам надобно наступать. Посуди сам. С Шамилем, слава Богу, управились, теперь этот абрек нам не страшен. Значит, пришел наш черед господам союзникам головную боль организовывать, чтобы и у них забот прибавилось. Раз взяли господ турок под свое крыло, извольте помогать, а то они их у нас под Севастополем в качестве тягловой силы используют.
Николай Павлович сам втайне давно обдумывал организацию ответного выпада на Кавказе, и потому слова Ардатова легли на благоприятную почву.
– И каковы твои предложения относительно этой кампании?
Ардатов хищным взглядом окинул карту, а затем, взяв в руки карандаш, стал решительно чертить его тупым концом по бумаге.
– Мне кажется, ничего нового тут изобретать совсем не следует. Сначала необходимо нанести удар по Карсу. Возьмем его, а потом с Божьей помощью двинемся на Эрзурум, как в прошлую кампанию. В этих местах у турок позиции шаткие, нет крепкого тыла, поскольку большинство населения – армяне, которые только и ждут нашего прихода.
Николай только усмехнулся речам своего старого товарища. Разрабатывая план кампании на Кавказе, он гораздо лучше Ардатова знал истинное положение дел с количеством войск в этом регионе и потому решительно покачал головой.
– Боюсь, Мишель, что сейчас у нас здесь не хватит сил для такой полномасштабной наступательной кампании, о которой ты говоришь. Шамиль и турки нанесли нам слишком большие потери в этом году, – сказал Николай, но граф моментально внес коррективу.
– Ну, тогда взять только один Карс у нас точно сил хватит. Думаю, и этого будет вполне достаточно, чтобы вызвать у турок знатный переполох. Сейчас нас там точно не ждут. Вместе с союзниками они ведь исключительно на Шамиля надеялись. Думали с помощью его горцев нас на Кавказе полностью по рукам и ногам связать, а не вышло.
Царь внимательно посмотрел на карту, что-то подумал про себя, а затем произнес:
– Тут я с тобой полностью согласен, Мишель. Наступать нужно, и наступать нужно именно на Карс. Думаю, генерал Баратынский справится с этой задачей.
– Я точно такого же мнения, – откликнулся Ардатов и, передвинув карту, вновь взмахнул карандашом. – Едем дальше. Сейчас у союзников все силы исключительно на Севастополе завязаны, лишних солдат нет, потому и помочь на Кавказе султану они не смогут. Значит, придется туркам волей-неволей снимать солдат с Дуная у Омер-паши и в спешном порядке перебрасывать их на Кавказ. И тогда фельдмаршалу Паскевичу во главе с Дунайской армией гораздо легче будет наступать на Силистрию. Как он, кстати? Уже полностью поправил свое здоровье?
– Оправиться-то он оправился, но вот только есть ли смысл нам повторно на Дунае наступать? Не наступим ли мы второй раз на австрийские грабли? – усомнился император в предложении Ардатова.
– А мы будем наступать только тогда, когда для этого сложится благоприятный момент, и не часом раньше. Ударим, когда австриякам будет не до наших шалостей в Валахии. Да так ударим, чтобы до самого Константинополя хватило, – произнес Ардатов, хорошо зная слабое место собеседника.
От этих слов у Николая волнительно заблестели глаза, и он тихо спросил:
– Ты думаешь, у нас получится? А вдруг Горчаков не справится со своей миссией? Что тогда? Война с Австрией?
– Должен справиться, государь. Ну а будут проблемы, так можно попробовать осуществить проект покойного адмирала Корнилова.
– Ты о десанте на Босфор? Уместно ли это при нашем бедственном положении?
– Вполне уместно, царь-батюшка, – жестко произнес Ардатов. – У господина Корнилова светлая голова была, и план, предложенный им, вполне реалистичен, в отличие от прочих вздорных прожектов. Посуди сам, если у нас ничего не получится с пруссаками, десант на Босфор – это самое лучшее действие в нашем положении. Конечно, при весьма благоприятных для нас условиях – переброске союзников части своих кораблей на Балтику и появлении нашего пароходного отряда на Азовском море.
– Ну, а если Вена выступит с новыми угрозами против занятия нами Босфора? – спросил царь. – Война с ними сейчас для нас недопустима.
– То, что произошло с Дунайскими княжествами, вряд ли повторится с Босфором. Турки никогда не пустят австрийские войска так глубоко на свою территорию. Они очень злы на австрийцев за свои иллирийские провинции. Да и Англия с Францией не захотят усиления австрийских позиций в вопросе о наследстве «больного человека», – сказал Ардатов, имея в виду давнее прозвище Османской империи, данное ей самим императором. – Сам знаешь, как ревностно следят господа европейцы за малейшим успехом своего соседа в этом деле. А об австрийцах и говорить нечего. Люди без совести и чести.
– Значит, все-таки Босфор?
– Босфор, государь. Без него нам общей победы никак не одержать, – отвечал Ардатов.
Царь посмотрел на своего старого друга пытливым взором, а затем крепко обнял его.
– Спасибо тебе, Мишель, за все то, что сделал, помогая мне нести тяжкий крест ответственности перед Россией! Спасибо за то, что ты веришь в меня и в нашу победу над врагом, – проникновенно произнес Николай и трижды облобызал графа.
– Да полно тебе, государь – с укоризной ответил Ардатов. – Разве один я все это сделал? Только вместе с солдатиками да матросами, с господами офицерами и генералами. Как говорится, всем миром.
В этот день Ардатов еще долго гостил в Петергофе, разговаривая с императором о планах на будущее, уточняя и подправляя тот или иной вопрос в огромном ворохе общих дел, которые непременно возникают в те моменты, когда идеи сходят с бумаги и обретают плоть. За окнами уже смеркалось, когда встреча наконец завершилась. Старый друг поблагодарил государя за чай и, получив от него приглашение на завтрашний обед во дворце, отбыл, оставив Николая наедине со своими мыслями.
Возвращение графа Ардатова в Петербург для российского самодержца было подобно каплям живительного бальзама, упавшим на его измученную душу. Завершающийся год был самым худшим и скверным из всех прожитых им лет, включая год мятежа на Сенатской площади. Если вступая на царствование Николай был полон надежд и веры в свои силы, в его груди клокотал вулкан стремлений и желание действовать, то теперь настроение императора было полностью противоположным. Достигнув периода возрастной политической зрелости, он как бы подводил итоги своего пребывания на вершине власти, оценивая себя куда жестче и беспощаднее, чем это делали его недоброжелатели. Постоянно находясь в действии, а не в праздном времяпровождении, император сумел многое свершить на благо своей страны, при этом также допуская много ошибок и просчетов, которых, по правде говоря, было гораздо меньше, чем благих дел. Царствование Николая с полным основанием можно было бы считать удачным, если бы не последняя война.
Желая превзойти всех своих предшественников на троне, стремясь прибавить к владениям России Босфор с Константинополем, он сам организовал конфликт с турецким султаном, и жестоко просчитался. Полностью доверяя суждениям своего канцлера, император сделал все, чтобы настроить против себя самую сильную и агрессивно настроенную европейскую коалицию. Теперь же, к своему изумлению и ужасу, он воочию увидел все свои просчеты и недостатки по созданию огромной бюрократической машины, звенья которой зачастую крутились вхолостую.
Все эти просчеты, долгое время умело скрываемые армией чиновников в мирный период, в один момент вылезли наружу во время войны. Николай стоически пытался держать удары судьбы, виня во всем случившемся только одного себя, а не дурных советников, подтолкнувших его к ошибочным действиям. В глубине души он сознавал, что многое еще можно исправить, но для этого нужна была стальная воля, подобная той, что была у него в начале царствования. Хорошо понимая это умом, Николай продолжал терзаться сомнениями в правильности своих суждений. Обжегшись на молоке, он старательно дул на воду.
Разговор с Ардатовым, который прибыл с самого переднего края войны и смотрел на события совершенно с иного угла зрения, во многом помог императору сделать решительный шаг – отбросить прочь сомнения и с головой погрузиться в работу, как это было раньше. Словно пройдя какой-то важный поворотный момент, Николай вступил на новый для себя путь. Каждый шаг, сделанный вперед, давался ему легко и уверенно, и это необычайно будоражило императора. Совершенно не зная, что ждет его за первым поворотом, но твердо помня старую притчу о том, что дорогу осилит идущий, он намеревался идти вперед не оглядываясь. Отныне все прежние сомнения остались позади, и впервые за весь этот долгий и ужасный год у императора стало спокойнее на душе.
Стоя возле окна, он совершенно по-иному смотрел на море, заснеженные фонтаны Петергофа и величавые ели, застывшие в почетном карауле вблизи дворца, словно гвардейцы в зеленых мундирах. Словно заново открывая для себя мир, Николай вспомнил, что не за горами Рождество, а с ним и новый год, на который они с Мишелем столько запланировали. Император улыбнулся и тихо произнес:
– Все будет хорошо. С Божьей помощью.